Конвентіонистъ казался ему, какъ бы стоящимъ внѣ закона, даже внѣ закона человѣколюбія.
Конвентіонистъ, между тѣмъ, смотрѣлъ на него съ добросердечіемъ.
Г. спокойный, съ бюстомъ, почти совсѣмъ прямымъ, съ дрожащимъ голосомъ, принадлежалъ къ тѣмъ замѣчательнымъ восьмидесятилѣтнимъ старцамъ, которые составляютъ удивленіе физіологовъ. Революція имѣла много такихъ людей, пропорціональныъ эпохѣ. Въ этомъ старцѣ чувствовался человѣкъ, способный вынести пробу. Близкій къ концу, онъ сохранилъ всѣ движенія здоровья. Въ его свѣтломъ взглядѣ, въ его твердомъ голосѣ, въ его сильныхъ движеніяхъ рукъ было что-то способное испугать даже смерть. Казалось, что Г. умираетъ потому, что онъ самъ хочетъ этого. Опъ былъ свободенъ даже въ самой агоніи. Только ноги были неподвижны. Ноги были мертвы и холодны, но голова жила всей силой жизни и казалась полной свѣта. Въ этотъ великій моментъ Г. былъ похожъ на царя восточной сказки, наполовину живаго, но съ мраморными ногами. -- --
III.
Въ первыхъ числахъ октября 1815 г., за часъ до заката солнца, какой-то пѣшеходъ входилъ въ городокъ Д. -- Немногіе жители, находившіеся въ это время на улицахъ, встрѣчали путника съ видомъ какого-то безпокойства. Дѣйствительно, трудно было представить человѣка болѣе несчастнаго вида. Человѣкъ этотъ средняго роста, коренастый и сильный, въ цвѣтѣ лѣтъ, казался лѣтъ сорока шести или восьми. Фуражка съ кожаннымъ коаыркомъ, надѣтая глубоко, скрывала часть его загорѣлаго лица, сожженнаго солнцемъ и покрытаго п о томъ. Рубашка изъ грубаго полотна, застегнутая у шеи, позволяла однако видѣть его мохнатую грудь; галстукъ его свернулся въ веревку, синіе поношенные бумажные штаны, на одномъ колѣнѣ побѣлѣвшіе, на другомъ -- съ дырой, старая въ лахмотьяхъ сѣрая блуза, на спинѣ новый солдатскій ранецъ, набитый туго, огромная орѣховая палка въ рукахъ, голова стриженая, длинная борода -- вотъ наружность незнакомца.
Никто не зналъ его. Разумѣется, это былъ прохожій. Но откуда онъ шелъ? Съ юга, можетъ быть со стороны моря, нотой; что онъ вошелъ въ Д. -- той самой улицей, но которой семъ мѣсяцевъ ранѣе проѣхалъ императоръ Наполеонъ, отправляясь изъ Канны въ Парижъ.
Незнакомецъ должно быть шелъ цѣлый день; онъ казался очень измученнымъ. Его видѣли, какъ онъ пилъ воду у фонтана на бульварѣ Гассенди; но видно, что его страшно томила жажда, потому что пройдя не болѣе двухъ сотъ шаговъ, онъ снова остановился у фонтана на рынкѣ.
Дойдя до угла улицы Пуашеверъ, незнакомецъ повернулъ налѣво и пошелъ въ Мери. Чрезъ четверть часа онъ вышелъ. У дверей, на камнѣ, сидѣлъ жандармъ; незнакомецъ, снявъ фуражку, поклонился ему почтительно. Жандармъ, не отвѣчая на поклонъ, посмотрѣлъ на него внимательно, проводилъ нѣсколько времени глазами и вошелъ въ ратушу.
Незнакомецъ направился къ гостинницѣ. Онъ вошелъ въ кухню, гдѣ подъ всѣми очагами пылалъ огонь и хозяинъ въ хлопотахъ приготовлялъ великолѣпный обѣдъ для извощиковъ, хохотавшихъ н громко разговаривавшихъ въ сосѣдней комнатѣ. Кто путешествовалъ, тотъ знаетъ, что никто такъ не ѣстъ хорошо, какъ извощики.
Услышавъ, что вошелъ кто-то, хозяинъ, не поднимая глазъ съ очага, спросилъ: