-- Меня зовутъ Бьенвеню Мирьель.
-- Мирьель. Я слышалъ это имя; вы епископъ?
-- Да, нѣсколько.
-- Войдите, прошу покорно.
Конвентіонистъ протянулъ епископу руку, но онъ не принялъ ее и сказалъ:
-- Я очень доволенъ, удостовѣрившись, что меня обманули. Вы вовсе не кажетесь больнымъ.
-- Милостивый государь, отвѣтилъ старецъ:-- я выздоравливаю.
И послѣ небольшой паузы, онъ продолжалъ:
-- Черезъ три часа, я умру. Я немножко медикъ; я знаю, какъ приходитъ послѣдній часъ. Вчера у меня были холодны только концы ногъ; сегодня охладѣли колѣни; теперь я чувствую, что холодъ подступаетъ къ таліи; когда онъ дойдетъ до сердца -- жизнь остановится. Вы хорошо сдѣлали, что пришли посмотрѣть умирающаго человѣка. Мнѣ бы хотѣлось, чтобы меня повозили, даже до восхода солнца. Но я знаю, что мнѣ остается едва три часа. Наступить ночь, тогда -- конецъ. Умереть -- простая веіць. Для этого не нужно завтрашняго дня. Да будетъ!
Епископъ вовсе не былъ смущенъ этой сценой, какъ бы слѣдовало думать. Въ этой манерѣ умирать онъ не чувствовалъ Бога. Скажемъ болѣе. Онъ былъ даже задѣтъ манерой обращенія конвентіониста, онъ былъ манкированъ не много, что его не звали монсеньоръ. Епископъ не привыкъ къ этой, своего рода фамильярности; онъ былъ даже суровъ.