Жанъ Вальжаиъ былъ характера задумчиваго, но не грустнаго. Вообще вся личность его представляла что-то сонливое. Отецъ и мать его умерли, когда онъ еще былъ ребенкомъ. Мать умерла отъ дурно вылеченной родильной горячки. Отецъ же, какъ и онъ, занимавшійся подчисткою деревъ, упалъ съ дерева и убился. Затѣмъ у Жана Вальжана осталась только старшая замужняя сестра. Она-то и взяла его къ себѣ. Когда мужъ ея умеръ, старшему ея ребенку, а всѣхъ у нея было семь, было восемь лѣтъ, меньшому годъ, Жану же минуло двадцать пять. Онъ замѣнилъ отца семейству своей сестры. Со стороны его это дѣлалось просто, какъ обязанность, какъ долгъ, даже съ оттѣнкомъ какой-то суровости. Такимъ образомъ вся молодость Жана ушла на работу тяжелую, и дурно оплаченную. Никто никогда не слыхалъ, чтобы гдѣ нибудь въ окрестностяхъ у него была "милая". Ему некогда было влюбляться.
По вечерамъ, возвращаясь съ работы усталый, Жанъ ѣлъ свою похлебку, не говоря ни слова. Пока онъ ѣлъ, сестра выбирала часто у него изъ чашки лучшіе куски говядины, свинаго сала, сердцевину капусты, и отдавала ихъ своимъ дѣтямъ; Вальжанъ продолжалъ ѣсть, наклонившись надъ столомъ, почти уткнувшись въ чашку, дѣлая видъ, что онъ не замѣчаетъ. Въ Фаверолѣ, недалеко отъ дому Вальжана, по другую сторону улицы, жила фермерша Марія Клавдія; дѣти сестры Жана, обыкновенно голодныя, ходили иногда къ Клавдіи и занимали у нея, отъ имени матери, молоко. Если бы мать знала объ этомъ плутовствѣ дѣтей, она строго наказала бы виновныхъ. Но Жанъ Вальжанъ, вообще грубый и ворчливый, предупреждалъ грозу; онъ платилъ тихонько за молоко, и дѣти оставались въ покоѣ.
Въ пору подчистки деревьевъ Жанъ заработывалъ восемнадцать су въ день. Послѣ этой работы онъ нанимался въ жнецы, въ поденщики, въ пастухи при фермѣ. Вообще онъ дѣлалъ, что могъ. Сестра его работала тоже; но что сдѣлаешь при огромной семьѣ, при семи маленькихъ дѣтяхъ? Несчастное семейство, охваченное бѣдностію, мало-по-малу было задавлено совсѣмъ нищетою. Разъ случилась суровая зима. Жану не было работы: семья осталась безъ хлѣба, безъ хлѣба въ полномъ смыслѣ слова. И семеро дѣтей!
Въ одно воскресенье, вечеромъ, Моберъ Щабо, булочникъ, жившій на площади около церкви, собирался уже лечь спать, какъ услышалъ сильный ударъ въ окно своей лавки. Онъ прибѣжалъ на стукъ и увидѣлъ руку, просунутую въ отверстіе, пробитое въ окнѣ. Рука эта уже схватила хлѣбъ. Щабо поспѣшно выбѣжалъ; воръ летѣлъ со всѣхъ ногъ. Щабо за нимъ -- и поймалъ; хотя воръ и бросилъ хлѣбъ, но окровавленная рука послужила уликой. Воромъ оказался Жакъ Вальжанъ.
Это случилось въ 1795 году. Жана Вальжана повели къ суду за кражу со взломомъ, ночью, въ жиломъ домѣ. На бѣду у него было ружье, и стрѣлялъ онъ отлично, занимаясь частью браконьерствомъ; это-то и повредило ему. Въ народѣ существуетъ сильное предубѣжденіе противъ браконьеровъ. Браконьеры, какъ и контрабандисты, считаются на ряду съ разбойниками, хотя, нужно замѣтить, цѣлая пропасть раздѣляетъ эту породу людей отъ гнусныхъ городскихъ убійцъ. Браконьеръ живетъ въ лѣсу; контрабандистъ въ горахъ, или на морѣ. Города образуютъ людей жестокихъ, потому что образуютъ людей испорченныхъ. Горы, море и лѣсъ образуютъ только людей дикихъ: развивая въ нихъ дикость, они не уничтожаютъ въ нихъ гуманности.
Жанъ Вальжанъ былъ признанъ виновнымъ, по точному смыслу закона, и приговоренъ къ пятилѣтнему заключенію на галерахъ.
22 апрѣля 1796 года, когда въ Парижѣ праздновали побѣду при Монтеногѣ, одержанную главнокомандующимъ итальянской арміей Буона-Партомъ,-- въ этотъ самый день въ Бисетрѣ заковывали длинный рядъ преступниковъ. Жанъ Вальжанъ былъ въ числѣ ихъ. Старый тюремный привратникъ и до сихъ поръ помнитъ несчастнаго, котораго ковали въ концѣ четвертаго ряда, въ сѣверномъ углу двора. Несчастный, какъ и всѣ другіе, сидѣлъ на землѣ. Онъ не понималъ своего положенія, онъ зналъ только, что оно ужасно. Пока сильными ударами молота заколачивали болтъ въ его ошейникъ, слезы душили несчастнаго, не позволяя ему говорить, и только время отъ времени онъ произносилъ: "я занимался подчисткою деревъ въ Фаверолѣ". Потомъ рыдая онъ приподнималъ правую руку и опускалъ ее, дѣлая семь постепенныхъ движеній, какъ бы трогая семь дѣтскихъ головокъ. По этимъ жестамъ можно было догадаться, что вещь, которую онъ сдѣлалъ -- онъ дѣлалъ для того, чтобы одѣть и накормить семерыхъ маленькихъ дѣтей.
Вальжанъ отправился въ Тулонъ. Послѣ двадцати-семидневнаго путешествія въ телегѣ, съ цѣпью на шеѣ, онъ прибылъ на мѣсто. Со дня осужденія всѣ связи его съ жизнью были порваны, исчезло даже его имя; онъ пересталъ быть Жаномъ Вальжаномъ, а сдѣлался нумеромъ 24,601. Что сталось съ сестрой? Что сталось съ семью малютками? Кому какое до этого дѣло? Кому нужно знать, что выходитъ изъ стебля молодаго деревца, сбитаго ногой?
Исторія эта очень обыкновенная. Кто знаетъ, куда дѣлись эти бѣдныя существа, безъ опоры, безъ помощи, безъ пристанища? Разошлись они себѣ на удачу, можетъ быть, всѣ въ разныя стороны, и мало-по-малу углубились въ холодный туманъ, поглощающій одинокія существованія, въ тотъ печальный мракъ жизни, въ которомъ погибаютъ несчастные одинъ за другимъ, въ печальномъ шествіи человѣчества. Всѣ они покинули свою родину. Колоколъ ихъ бывшей деревни забылъ ихъ; межа ихъ бывшаго поля тоже забыла ихъ ; послѣ нѣсколькихъ лѣтъ каторги, и самъ Жанъ Вальжанъ забылъ ихъ. Въ этомъ сердцѣ, гдѣ прежде была рана, осталась только царапина. Вотъ и все. Во все время пребыванія въ Тулонѣ, до Вальжана едва только разъ дошелъ слухъ о сестрѣ. Кажется, это было въ концѣ четвертаго года его заключенія. Не знаю, черезъ кого дошелъ этотъ слухъ. Кто-то, изъ знакомыхъ, видѣлъ сестру. Она была въ Парижѣ. Жила въ маленькой улицѣ около св. Сульпиція. При ней былъ только одинъ ребенокъ, младшій сынъ, послѣдній. Гдѣ были шестеро остальныхъ? Можетъ быть она и сама этого не знала. Каждое утро ходила она въ типографію въ улицу Сабо No 3, гдѣ складывала и брошюровала листы. На работу слѣдовало являться въ шесть часовъ утра; зимой -- до свѣта. Въ домѣ, гдѣ помѣщалась типографія, была школа; туда-то Жанна отводила своего семилѣтняго мальчика. Но какъ въ типографію нужно было приходить въ шесть часовъ, а школу отворяли только въ семь, то ребенокъ оставался цѣлый часъ на дворѣ одинъ, потому что въ типографію его не пускали, говоря, что онъ мѣшаетъ. Бѣдный малютка, сидя на мостовой, дремалъ, а еще чаще засыпалъ, скорчившись и прижавшись къ своей сумкѣ. Во время дождя, старуха-привратница, брала ребенка къ себѣ въ дворницкую. Въ семь часовъ отворялась школа, и мальчикъ уходилъ туда. Вотъ что узналъ Жанъ Вальжанъ о своемъ бывшемъ семействѣ. Разсказъ этотъ, какъ молнія, на одну минуту освѣтилъ ему жизнь: какъ будто вдругъ, отворилось предъ нимъ окно, и показали судьбу людей, которыхъ онъ любилъ; потомъ все закрылось; болѣе до Жана не долетало слуховъ, не долетало никогда; для него перестали существовать эти близкіе люди; никогда болѣе онъ уже нс видалъ ихъ, никогда не встрѣчалъ.
Къ концу четвертаго года, Жану Вальжану представился случай бѣжать. Товарищи, какъ водится, помогли ему. Два дня онъ бродилъ по полямъ на свободѣ, если только можно назвать свободой боязнь быть пойманымъ каждую минуту, дрожать при малѣйшемъ звукѣ, бояться всего -- и дымящейся трубы на крышѣ, и прохожаго, и лающей собаки, и скачущей лошади, и боя часовъ, и дня, потому что видно, и ночи, потому что ничего не видно, и дороги, и тропинки, и кустарника, и сна. Вечеромъ слѣдующаго дня Жана поймали. Судъ приговорилъ его еще на три года каторги, что съ прежними пятью составило восемь лѣтъ галеръ. На шестой годъ опять пришелъ чередъ бѣжать; Жанъ воспользовался имъ, но изъ этого ничего не вышло. Когда на перекличкѣ его не оказалось, дали знать о побѣгѣ арестанта пушечнымъ выстрѣломъ, и ночью объѣзчики нашли бѣглеца за килемъ недостроеннаго корабля; Жанъ не давался, и за побѣгъ съ сопротивленіемъ былъ наказанъ прибавкой еще пяти лѣтъ, изъ ннхъ два -- съ заковкой въ двойную цѣпь. Итого тринадцать лѣтъ. На десятый годъ опять побѣгъ, и опять неудача: три года прибавки. Наконецъ, сколько мнѣ помнится, это случилось на тринадцатомъ году, Жанъ попытался бѣжать вь послѣдній разъ, но чрезъ четыре часа быль уже схваченъ. За эти четыре часа -- три года.... Всего -- девятнадцать лѣть. Въ октябрѣ 1815 года Жанъ былъ выпущенъ; попалъ же на галеры въ 1796 году -- за то, что сломалъ окно и взялъ хлѣбъ, для голодной семьи.