Вся прошлая жизнь встала предъ его глазами: и его первая ошибка, и каторга, и епископъ, и его послѣдняя кража сорока су -- преступленіе подлое, ужасное, -- все это освѣтилось предъ нимъ, но освѣтилось такимъ свѣтомъ, какого онъ не зналъ прежде.
Сколько времени онъ плакалъ? Что сдѣлалъ онъ потомъ? Куда пошелъ? Никто не узналъ этого. Кажется достовѣрно только одно, что дилижансъ, проѣзжавшій на разсвѣтѣ чрезъ Д.,-- видѣлъ въ тѣни, на колѣняхъ, человѣка, молившагося предъ дверями дома епископа.
VIII.
1817 годъ, Людовикъ XVIII, съ увѣренностію, не лишенною нѣкоторой гордости, называлъ двадцать вторымъ годомъ своего царствованія. Это годъ -- когда всѣ парикмахеры, ожидая возврата пудры и старыхъ временъ, обмазали свои вывѣски лазурью и нарисовали лиліи. Въ "то невинное время графъ Линчъ сидѣлъ каждое воскресенье, какъ церковный староста, въ Сенъ-Жермеп-де-Пре, въ мундирѣ пэра Франціи, въ своей красной лентѣ, съ своимъ длиннымъ носомъ и съ тѣмъ величественнымъ видомъ, который свойственъ человѣку сдѣлавшему блестящее дѣло. А блестящее дѣло заключалось въ томъ, что Линчъ, бывшій мэромъ въ Бордо, сдалъ городъ 12 марта 1814 года нѣсколько рано герцогу ангулемскому. Съ этого явилось и его пэрство. Въ 1817 году французская армія была одѣта въ бѣлое , по австрійски ; полки звались легіонами и вмѣсто нумеровъ носили имена департаментовъ. Наполеонъ сидѣлъ на св. Еленѣ, и какъ англичане не давали ему зеленаго сукна -- онъ выворачивалъ свое старое платье. Въ 1817 году Пеллегрини пѣлъ: дѣвица Биготини танцовала; Потье царствовалъ; Одра еще не существовалъ. Прусаки находились еще во Франціи. Законность давала себя знать, рубя сначала руки, а потомъ и головы. Въ боковыхъ аллеяхъ Марсова поля лежали еще и гнили подъ дождемъ толстые деревянные цилиндры, окрашенные въ голубую краску, съ слѣдами золоченныхъ орловъ и пчелъ. Это были колонны, поддерживавшіе, два года назадъ, эстраду императора на майскомъ смотру. Майскій смотръ былъ замѣчателенъ тѣмъ, что онъ бывалъ и въ іюнѣ и въ мартѣ. Полковникъ Сельвесъ уѣхалъ въ Египетъ, чтобы сдѣлаться Солиманомъ-пашой. На платформѣ осьмисторонней башни отеля Кланьи видна была еще маленькая деревянная будочка, служившая обсерваторіей Мессье, астроному Людовика XVI. Институтъ вычеркнулъ изъ списка академиковъ Наполеона Бонапарте. Королевскимъ повелѣніемъ учреждена въ Ангулемѣ морская школа; -- такъ какъ герцогъ ангулемскій былъ генералъ-адмираломъ, то очевидно, что городъ Ангулемъ долженъ былъ имѣть всѣ качества порта, иначе могъ быть задѣтъ монархическій принципъ. Совѣтъ министровъ миновалъ вопросъ: слѣдуетъ ли дозволять афишки Франкони, изображавшія волтижерство, вокругъ которыхъ толпились уличные мальчишки. Уже годъ какъ умерла мадамъ Сталь. Большія газеты стали совсѣмъ маленькими. Форматъ былъ сжатъ, но за то свобода увеличена. Въ журналахъ обезславленные журналисты оскорбляли изгнанниковъ 1815 года; у Давида уже не было таланта, у Арно -- ума, у Карно -- честности; Сультъ не выигралъ ни одного сраженія; правда, у Наполеона не было уже генія. Всѣ знали, что письма адресованныя къ изгнанникамъ рѣдко доходили по своему назначенію; полиція считала священной обязанностію ихъ перехватывать. Фактъ не новый: еще изгнанный Декартъ жаловался на это. Воѣ благомыслящіе люди рѣшали, что Людовикъ ХѴІІІ, прозванный "безсмертнымъ авторомъ хартіи", преградилъ навсегда путь революціи. Шатобріанъ диктовалъ каждый день своему секретарю: "монархія на основаніи хартіи". Критики ставили Лафона выше Тальмы. Фелетцъ подписывался А, Гофманъ -- Z, Шарль-Нодье писалъ "Терезу Оберъ". Разводъ былъ уничтоженъ. Лицеи назывались коллегіями. Сенъ-Симонъ, никому неизвѣстный, созидалъ свои удивительныя теорія. Въ академіи наукъ засѣдалъ знаменитый Фурье, котораго забыло потомство, и на какомъ-то чердакѣ жилъ Фурье неизвѣстный, котораго потомство вспомнить. Аббатъ Гаронъ говорилъ съ похвалой о неизвѣстномъ священникѣ Фелосите-Роберъ, впослѣдствіи Ламне. На Сенѣ плавала съ шумомъ. фыркая какъ собака, какая-то странная вещь,, непригодная для дѣла, игрушка, мечта изобрѣтателя, утопія -- пароходъ. Парижане смотрѣли на эту безполезную вещь съ равнодушіемъ. Дюпюитренъ и Рекамье поссорнллсь въ амфитеатрѣ медицинской академіи и грозили другъ другу кулаками. Франсуа Нефшатель хлопоталъ изъ всѣхъ силъ, чтобы картофель (pomme de terre) назывался въ честь Пармантъе -- parmentière, и не успѣлъ.
Вотъ всякая смѣсь, всплывавшая на видъ въ 1817 году и нынче забытая. Исторія не обращаетъ вниманія на всѣ эти частности, и не можетъ поступать иначе. А между тѣмъ эти подробности, которыя зовутъ напрасно мелочными, весьма полезны:-- изъ физіономій отдѣльныхъ головъ слагаются фигуры вѣковъ.
Въ этомъ-то 1817 году, четыре молодые парижанина сдѣлали "славный фарсъ".
Парижане эти -- одинъ изъ Тулузы, другой изъ Лиможа, третій изъ Кагора, четвертый изъ Монтабана. Парижане они потому, что студенты; а быть студентомъ въ Парижѣ, значитъ считаться чистымъ, кровнымъ парижаниномъ.
Юноши были образчики совершенно обыкновенные: ни хороши, ни дурны; ни невѣжды, ни ученые; ни геніи, ни сумасшедшіе; однимъ словомъ, та апрѣльская, весенняя красота, которую зовутъ двадцатью годами.
Одинъ изъ нихъ звался Феликсъ Толоміесъ, изъ Тулузы; другой Листолье, изъ Кагоры; третій Фамейль, изъ Лиможа; и послѣдній Бланшьель, изъ Монгабана. Очень естественно, что каждый изъ нихъ имѣлъ любовницу. Бланшьель любилъ Фавуриту, прозванную такъ потому, что.она была въ Англіи; Листолье обожалъ Далію; Фамейль -- Зефину, сокращенное Жозефина; Толоміесъ -- Фантину, прозванную блондинкой, потому что волоса ея были золотистаго цвѣта.-
Фавурита, Далія, Зефина и Фантина были совсѣмъ еще очаровательныя дѣвушки, еще нѣсколько работницы, потому что не покинули совсѣмъ иголку и сохранили въ душѣ ту частицу, которая переживаетъ въ женщинѣ ея первое паденіе. Одну изъ дѣвушекъ звали молодой, потому что она была молоденькая; а одну -- старой, хотя ей было всего двадцать три года. Чтобы не пропустить ничего, мы прибавимъ, что три первыя были болѣе опытны, болѣе беззаботны, погрузились дальше въ шумъ жизни, чѣмъ Фантина, переживавшая еще первую любовь.