Таким образом, становится вполне понятным восклицание одного парижского гамена -- полное глубокого смысла восклицание, над которым смеются невежды, не понимая его: "Господи боже мой! Какой же я несчастный! До сих пор я ни разу не видал, чтобы кто-нибудь упал с пятого этажа!"
Недурно однажды выразился и один крестьянин.
-- Ваша жена заболела и умерла от своей болезни, -- сказали ему. -- Почему вы не пригласили доктора?
-- Что же делать, сударь, -- отвечал он. -- Мы люди бедные и умираем сами.
Но если в этом ответе выразилась вся пассивная покорность крестьянина, то в словах, которые мы приводим ниже, высказалась вполне вся свободомыслящая анархия гамена. Приговоренный к смерти преступник, едущий к месту казни, слушает своего духовника. "Он разговаривает со своим попом! -- кричит парижский гамен. -- Эдакий трус!"
Некоторая смелость в деле религии возвышает гамена. Вольнодумство придает ему большой вес.
Присутствовать при казнях считается непременной обязанностью. Показывают друг другу на гильотину и смеются. Ей дают разные шутливые прозвища: "Конец супа, Ворчунья, Голубая маменька (с небес!), Последний глоток" и т. д. Чтобы не упустить ничего из предстоящего зрелища, влезают на стены, взбираются на балконы, карабкаются на деревья, висят на решетках, цепляются за трубы. Гамен родится кровельщиком так же, как и моряком. Крыша не страшна ему, как не страшна мачта.
Никакое празднество не может сравниться для гамена с Гревской площадью. Сансон и аббат Монтес -- самые популярные имена. Осужденному на смерть преступнику шикают, чтобы ободрить его. Иногда им восхищаются. Ласнер*, будучи гаменом, смотрел на казнь ужасного Дотена* и, видя, как мужественно он умирает, сказал фразу, в которой выразилась целая будущность: "Я завидовал ему".
В среде гаменов не имеют никакого понятия о Вольтере, но знают Папавуана*. В одном и том же перечне смешивают политических преступников и убийц. Сохраняются предания насчет последней одежды каждого из них. Известно, что Таллерон был в шапке кочегара, Авриль* -- в фетровой фуражке, Лувель* -- в круглой шляпе; что старик Делапорт был с непокрытой лысой головой, Кастенг -- румян и красив, что у Бариеса была романтическая эспаньолка, Жан Мартен носил подтяжки, а Лекуфе* и его мать ссорились между собою.
Один гамен, желая рассмотреть Дебакера, но не видя ничего из-за толпы, лезет на фонарный столб на набережной. Стоящий на посту жандарм хмурит брови.