В комнате не было никаких принадлежностей работы: ни станка, ни прялки, ни рабочих инструментов. В углу валялось какое-то поломанное железо подозрительного вида. Тут царила та угрюмая праздность, которая следует за отчаянием и предшествует агонии.
Мариус в течение нескольких минут смотрел на это жилище, которое было ужаснее могилы, потому что здесь билась человеческая душа и трепетала жизнь.
Трущобы, подвалы, ямы, где пресмыкаются на самом дне некоторые бедняки -- еще не настоящее кладбище, это его преддверие.
Старик замолчал, женщина не говорила ни слова, девочка, казалось, даже не дышала. Слышен был только скрип пера по бумаге.
-- Мерзость! Мерзость! Всюду мерзость! -- проворчал старик, не переставая писать.
При этом варианте возгласа Соломона женщина вздохнула.
-- Успокойся, дружок, -- сказала она, -- не повреди себе, милый. Ты слишком добр, муженек, что пишешь всем этим людям.
Бедность, как и холод, заставляет тела людей теснее прижиматься одно к другому, но сердца отдаляются. Эта женщина, по-видимому, любила когда-то своего мужа всей силой любви, какая была в ее натуре; но среди ежедневных взаимных упреков и страшной нужды, тяготевшей над всей семьей, эта любовь, по всей вероятности, угасла. Теперь от нее остался лишь пепел. Но ласкательные имена, как это нередко бывает, пережили самую любовь. Уста этой женщины говорили: "дружок", "милый", "муженек", а сердце ее молчало. Старик снова принялся писать.
VII. Стратегия и тактика
Мариус с тяжелым сердцем хотел уже спуститься со своего импровизированного наблюдательного поста, когда какой-то шум привлек его внимание и удержал на месте.