Жондретт как раз вовремя получил нужные сведения, так как в эту самую минуту господин Леблан обернулся к нему и сказал, очевидно, забыв его фамилию:
-- Я вижу, что вы находитесь в ужасном положении, господин...
-- Фабанту, -- подсказал ему Жондретт.
-- Да, Фабанту, теперь я припоминаю.
-- Драматический артист, сударь, пользовавшийся когда-то большим успехом.
И, считая минуту подходящей, чтобы обойти благотворителя, Жондретт воскликнул голосом, в котором слышалось и самодовольство ярмарочного фигляра, и смирение нищего на большой дороге:
-- Ученик Тальма, сударь! Я ученик Тальма! Счастье когда-то улыбалось мне, теперь пришла очередь несчастья. Вы видите, благодетель, у нас нет ни хлеба, ни топлива! Мои бедные девочки сидят без огня! У моего единственного стула нет сиденья! Оконное стекло разбито и в такую погоду! Моя жена в постели -- больна.
-- Бедная женщина! -- сказал Леблан.
-- Моя младшая дочь поранила руку! -- прибавил Жондретт. Девочка, отвлеченная прибытием незнакомых посетителей, так засмотрелась на "барышню", что перестала плакать.
-- Да плачь же! Реви! -- шепнул ей Жондретт.