Вырвавшееся у Мариуса слово "отец" произвело в душе Жильнормана внезапный переворот, после того как он повторил свое "никогда".
Мариус растерянно смотрел на него. Подвижное лицо Жильнормана теперь не выражало ничего, кроме грубого, но беспредельного добродушия. Предок уступил место деду.
-- Рассказывай же, выкладывай мне подробно, что это у тебя завелись за шашни, -- продолжал он, -- не стесняйся, рассказывай без утайки... Ах, молодые люди, молодые люди, какие вы, однако, глупцы!
-- Отец... -- снова начал Мариус и запнулся. Все лицо старика озарилось лучами счастья.
-- Ну, ну! -- поощрял он внука. -- Зови меня почаще отцом. Тогда мы скорее споемся.
В его грубости было теперь столько доброты, нежности, чисто отцовского чувства, что Мариус, опьяненный этим быстрым переходом от отчаяния к надежде, некоторое время не мог прийти в себя.
Так как он теперь сидел возле стола, то свет выдал все убожество его одежды. Старик смотрел на это убожество с изумлением и жалостью.
-- Хорошо, отец, -- сказал, наконец, Мариус.
-- Так ты и в самом деле сидишь совсем без денег? -- сказал старик. -- ты выглядишь каким-то жуликом.
Он порылся в ящике стола, достал кошелек и положил перед внуком: