-- Вот тут сотня луидоров. Купи себе по крайней мере хоть шляпу
-- Отец, милый отец, -- смелее заговорил Мариус, -- если бы вы знали, как я ее люблю! Вы и представить себе не можете... Я увидел ее в первый раз в Люксембургском саду, куда она ходила гулять. Вначале я не обращал на нее внимания, а потом, сам не знаю как, полюбил ее. О, как я страдал, когда почувствовал себя влюбленным!.. Теперь я вижу ее каждый день... Ее отец ничего не знает о наших свиданиях... Представьте себе: они собираются уезжать... Мы видимся у нее в саду по вечерам... Отец хочет увезти ее в Англию. Вот я и сказал себе: "Пойду к дедушке и расскажу ему все". Я с ума сойду, умру, захвораю, брошусь в воду... Я непременно должен жениться на ней, иначе сойду с ума... Она живет в саду, обнесенном решеткой, на улице Плюмэ. Это около Дома Инвалидов.
Продолжая сиять, старик уселся рядом с Мариусом. Слушая молодого человека, упиваясь звуками его голоса, Жильнорман в то же время наслаждался понюшками табака. При словах "улица Плюмэ" он, вместо того чтобы вложить табак в нос, просыпал его себе на колени.
-- Улица Плюмэ?.. -- повторил он. -- Ты говоришь -- улица Плюмэ? Вот как!.. Там, кажется, находятся казармы? Да, да, именно там... Твой двоюродный братец Теодюль говорил мне... Знаешь, этот улан, офицер... Девчонка, говорят, ничего... Так она живет на улице Плюмэ?.. Прежде она называлась улицей Бломэ... Да, да, теперь я начинаю припоминать... Я уже не раз слышал об этой девице за решеткой на улице Плюмэ. Постоянно прогуливается по саду... Настоящая Памела... У тебя вкус недурен... Говорят, она хорошенькая... Говоря между нами, мне сдается, что этот долговязый уланишка немножко ухаживал за нею... Не знаю только, до чего у них там дошло. Впрочем, это все равно! Да ему не совсем можно и верить... хвастается, должно быть... Мариус, мне нравится, когда такой молодой человек, как ты, бывает влюблен. Так и должно быть в твои годы. Несравненно лучше быть влюбленным, чем быть якобинцем. Будь влюблен не только в одну женщину, а хоть в двадцать одновременно, не влюбляйся только в господина Робеспьера... Что касается меня, то я должен отдать себе справедливость: из рядов санкюлотов я всегда признавал только женщин. Красивая женщина всегда останется красивой, к какому бы сословию она ни принадлежала. Об этом не может быть и речи... Так эта девица принимает тебя у себя в саду тайком от отца? Это -- тоже в порядке вещей. У меня самого немало было таких историй. Я довольно опытен в этих делах... А знаешь, как нужно держать себя в таких случаях? Во-первых, не следует входить в азарт, во-вторых, не нужно впадать в трагизм, в-третьих, не бросаться очертя голову к мэру с его шарфом, чтобы поскорее назваться мужем своей возлюбленной. Таким путем даже умный человек разыгрывает из себя дурака. Нужно быть благоразумнее. Наслаждайтесь жизнью, смертные, но не женитесь раньше времени! Молодые люди должны приходить к дедушке, который обыкновенно бывает очень добр и у которого всегда могут найтись в ящике старого стола несколько сверточков с золотом, и сказать ему: "Дедушка, вот в чем дело", -- и дедушка скажет: "В этом нет ничего удивительного. Молодое молодится, а старое старится. Я был молод, и ты состаришься. Что я сейчас сделаю для тебя, то и ты со временем сделаешь для своего внука. Вот, получай двести пистолей. Повеселись немножко! Наслаждайся, пока молод!" Вот как должны делаться эти дела. В этих случаях обыкновенно обходятся без женитьбы и чувствуют себя отлично. Ты меня понял?
Мариус сидел точно окаменевший и, не будучи в силах выговорить ни слова, только отрицательно покачал головой.
Старик расхохотался, потом лукаво прищурился, хлопнул внука рукой по колену, заглянул ему в лицо с таинственным и сияющим видом и, пожимая плечами, нежно проговорил:
-- Глупенький, да ты возьми ее себе в любовницы.
Мариус побледнел. До сих пор он действительно ничего не понял из того, что ему наговорил дед. Все это словоизвержение -- относительно улицы Бломэ, Памелы, казарм, уланского офицера -- промелькнуло мимо ушей Мариуса подобно какой-то фантасмагории. Конечно, все это не могло относиться к Козетте -- этой непорочной лилии. Старик, по всей вероятности, болтал о ком-то другом, так себе, зря. Молодой человек понял только заключительные слова деда: "Возьми ее себе в любовницы". Эти слова были смертельным оскорблением любимой девушки: они не только застряли у него в мозгу, но и пронзили ему сердце, как ножом.
Мариус вдруг встал, поднял упавшую на пол шляпу и твердым уверенным шагом снова направился к двери. Дойдя до нее, он обернулся, низко поклонился деду, затем гордо поднял голову и сказал:
-- Пять лет тому назад вы оскорбили моего отца, теперь вы оскорбляете мою жену. С этой минуты я никогда ни о чем не буду просить вас, сударь. Прощайте!