-- Господин Мариус!
-- Что такое? -- спросил он, вскочив со ступени.
-- Вы здесь, господин Мариус?
-- Здесь.
-- Господин Мариус, -- продолжал голос, -- ваши друзья ждут вас на баррикаде улицы Шанврери.
Этот голос не совсем был незнаком Мариусу: он напоминал сиплый и грубый голос Эпонины. Мариус бросился назад к решетке, отодвинул сломанный прут, просунул на улицу голову и увидел фигуру, похожую на молодого человека, поспешно скрывавшуюся в окружающем мраке.
III. Мабеф
Кошелек Жана Вальжана не принес никакой пользы. По своей строгой, прямолинейной, чисто детской честности Мабеф не принял этого подарка, упавшего точно с неба. Он не допускал, чтобы звезды могли превращаться в золотые монеты, не угадал, что кошелек был ему подброшен человеком. Он поспешил отнести этот кошелек к полицейскому комиссару, как находку, которую следует возвратить собственнику. Он даже не захотел воспользоваться законной третьей частью, принадлежавшей ему, как нашедшему. Кошелек так и застрял в полиции, потому что никто не заявлял о его потере. Нужда Мабефа не была облегчена. Старик продолжал опускаться все ниже и ниже по ступеням нищеты.
Опыты с индиго так же плохо удались в Ботаническом саду, как и в его Аустерлицком садике. В предыдущем году он задолжал своей служанке жалованье, а в текущем, как мы уже видели, задолжал за несколько месяцев и за квартиру. По прошествии тринадцати месяцев залога ломбард продал его клише для "Флоры". Из этих досок красной меди, по всей вероятности, какой-нибудь медник отлил несколько кастрюль. После утраты клише труд его совершенно обесценился, и он продал несколько оставшихся разрозненных экземпляров букинисту на вес. От произведения, над которым он работал всю жизнь, не осталось ничего, кроме тех жалких грошей, которые он выручил продажей последних экземпляров; их-то он теперь и проживал. Когда и эти крохи стали приходить к концу, он перестал заниматься своим садиком и оставил его. Еще задолго перед тем он лишил себя той пары яиц и того куска мяса, которыми прежде хоть изредка питался. Теперь он поддерживал свое существование только хлебом да картофелем. Он распродал свою немногочисленную мебель, лишнее постельное белье, одеяла, одежду, гербарии, эстампы, но у него еще оставались самые драгоценные его книги, среди которых находились очень редкие издания, как, например, "Исторические рамки Библии", издания 1560 года, "Согласование Евангелий" Петра Бесского, "Маргаритки Маргариты" Жана де ла Гай, с посвящением королеве Наварра ской, книга "Об обязанностях и достоинствах посла" сьера де Виллье-Готмана, "Раввинский цветоедов" 1664 года, экземпляр "Тибулла" 1567 года с великолепной надписью: "Венеция, в доме Мануция" и, наконец, экземпляр Диогена Лаэрция*, напечатанный в Лионе в 1664 году, в которым были собраны знаменитые ватиканские варианты манускрипта 411, тридцатого века, варианты двух венецианских рукописей, 393 и 394, так плодотворно исследованных Анри Этьеном, и все страницы, написанные на дорическом наречии, которые находятся только в известной рукописи двенадцатого века, принадлежащей Неаполитанской библиотеке.
Мабеф никогда не разводил огня в своей спальне и ложился при заходе солнца, чтобы не жечь свечей. Соседи стали чуждаться его и обходить при встречах. Он замечал это. Нищета ребенка возбуждает участие в женщине, имеющей своих детей, нищета молодого человека возбуждает интерес к нему молодой девушки, а нищета старика никого не интересует и ни в ком не вызывает сострадания: эта нищета самая холодная из всех. Между тем Мабеф не совсем еще утратил детской ясности своей души. Глаза старика оживлялись, останавливаясь на его любимых книгах, и он улыбался, когда смотрел на Диогена Лаэрция, представлявшего особенную антикварную редкость. Единственным предметом, сохраненным им, кроме самого необходимого, был его стеклянный книжный шкаф.