Наконец я мог говорить.
— Мария, — сказал я, — милая моя крошка!
И крепко прижал ее к моей груди, разрывавшейся от рыданий. Она слабо вскрикнула.
— Ай, мосье, вы укололи меня!
Мосье! Год она не видала меня, бедняжка! Она забыла мое лицо, мой голос, взгляд… да и могла ли она узнать меня с этой бородой, в этой одежде, с этим бледным лицом? Как! я уже изгладился из той памяти, в которой единственно желал бы жить! Итак — я уже более не отец? За живо осужден я не слышать слова, милого слова детского языка, слова, до того сладкого, что оно не доступно, устам взрослого: папа!
Однакоже в замену сорока лет жизни, которую от меня отнимают, я бы желал один только раз, только один раз, услышать это слово из уст моей дочери.
— Мария, послушай, — сказал я, взяв, ее обе ручонки в мою руку, — разве ты меня не знаешь?
Она посмотрела на меня своими прелестными глазками и отвечала:
— Нет, не знаю!
— Всмотрись хорошенько. Как же ты не знаешь, кто я?