Я какъ-будто вижу ее: она была вся въ чорномъ, въ траурѣ по своей бабушкѣ. Въ головѣ у ней промелькнула дѣтская мысль; Пепа снова стала Пепочкой, и сказала мнѣ: Побѣжимте!
И она побѣжала передо мной съ своей талiей, тонкой, какъ у пчелы, и съ маленькими ножками, которыя поднимали ей платье повыше щиколки. Я бѣжалъ за ней; вѣтеръ отъ движенiя взвивалъ иногда ея чорную пелеринку, изъ-подъ которой сверкала смуглая и свѣжая спинка.
Я былъ внѣ себя. Я нагналъ ее у стараго разрушившагося колодца, схватилъ за талiю, по праву побѣды, и посадилъ на дерновую скамью; она не сопротивлялась. Она дышала скоро и хохотала. Я былъ задумчивъ и смотрѣлъ на ея чорные зрачки сквозь ея чорныя рѣсницы.
-- Садитесь тутъ, сказала она. Теперь еще свѣтло, почитаемъ что-нибудь. Есть у васъ какая-нибудь книга?
Со мною былъ второй томъ Путешествiй Спаланцани. Я раскрылъ наудачу, сѣлъ поближе къ ней; она прислонилась плечомъ къ моему плечу, и мы стали читать, каждый про-себя, одну и туже страницу. Когда нужно было перевернуть листикъ, ей всегда приходилось ждать меня. Умъ мой отставалъ отъ ея ума. -- Вы еще не кончили? говорила она, а я еще только начиналъ.
А головы наши смыкались, волосы смѣшивались, дыханiя сближались, и уста наши тоже.
Когда намъ снова вздумалось продолжать чтенiе, небо уже сверкало звѣздами.
-- Ахъ, мамаша, мамаша, сказала она, войдя въ домъ; ужь какъ-же мы набѣгались!
Я же былъ молчаливъ. -- Ты что-то все молчишь, сказала мнѣ мать, -- тебѣ, видно, скучно. У меня былъ рай въ сердцѣ.
Объ этомъ вечерѣ я буду помнить всю свою жизнь.