А потомъ, что-бы я ни написалъ, такимъ образомъ, будетъ, можетъ-быть, не безполезно. Этотъ журналъ моихъ страданiй, часъ за часъ, минута за минуту, мука за муку, если только хватитъ силъ моихъ довести его до часа, когда я физически буду не въ состоянiи продолжать его; эта исторiя моихъ впечатлѣнiй по необходимости не конченная, но по возможности полная, могутъ заключать въ себѣ великое и глубокое поученiе. Въ этомъ протоколѣ издыхающей мысли, въ этой возрастающей прогрессiи скорбей, въ этой умственной анатомiи осужденнаго можетъ таиться не одинъ урокъ для осуждающихъ. Чтенiе это, можетъ-быть, удержитъ ихъ руку, когда имъ въ другой разъ придется бросить голову, которая мыслитъ, голову человѣка на то, что они называютъ вѣсами правосудiя! можетъ-быть имъ, несчастнымъ, никогда не приходила на умъ та медленная вереница пытокъ, которая таится въ проворной формальности смертнаго приговора.
Останавливались-ли они хоть когда-нибудь на этой ѣдкой мысли, что въ человѣкѣ, котораго они отсѣкаютъ, живетъ духъ, духъ разсчитывавшiй на жизнь, душа, которая не располагала умирать? Нѣтъ. Во всемъ этомъ они видятъ только вертикальное паденiе треуголнаго ножа, и конечно увѣрены, что для осужденнаго не было ничего прежде, не будетъ ничего послѣ.
Листки эти разувѣрятъ ихъ. Напечатанные, можетъ-быть, когда-нибудь, они остановятъ хоть на нѣсколько мгновенiй ихъ умъ на страданiяхъ ума: ихъ-то они и не подозрѣваютъ. Они въ восторгѣ отъ того, что изобрѣли средство убивать людей безъ страданiй тѣла. Но развѣ вопросъ въ этомъ? Что значитъ физическая боль въ сравненiе съ моральной? жалки и отвратительны законы, если они такiе! настанетъ время и, можетъ-быть, эти мемуары, послѣднiя друзья несчастнаго, подвинутъ насъ къ нему... --
Если только, послѣ смерти, вѣтеръ не размечетъ по двору этихъ клочковъ бумаги, запачканныхъ грязью, или не истлѣютъ они на дождѣ, наклеенные въ видѣ заплаты на разбитые стекла въ сторожкѣ тюремщика...
VII
Что-жъ мнѣ-то въ томъ, что эти строки могутъ быть нѣкогда полезны другимъ, что онѣ остановятъ судью, готоваго осудить, что онѣ спасутъ несчастныхъ, невинныхъ или преступныхъ, отъ той агонiи, на которую я осужденъ? -- мнѣ-то что? я-то что выиграю? Мнѣ отрубятъ голову, пусть рубятъ и другимъ! Мнѣ что за дѣло? Неужели и вправду я могъ думать о такихъ глупостяхъ? Разрушать эшафотъ послѣ того, какъ я войду на его подмостки! прошу покорно, большая надобность.
Какъ! солнце, поля, испещренныя цвѣтами, птицы, пробуждающiяся по утрамъ, облака, деревья, природа, свобода, жизнь, все это теперь не для меня?
Боже мой! меня спасите, меня! правда ли, что это невозможно, что должно будетъ умереть завтра, сегодня можетъ-быть, что это непремѣнно будетъ? Боже мой! Отъ этой ужасной мысли можно раздробить себѣ голову о тюремныя стѣны.
VIII
Сочту, сколько мнѣ осталось: