-- Он сумасшедший!
На этот раз и спутник ответил:
-- Кажется, что так.
Настал час, когда все посторонние должны были удалиться из монастыря. Посетители встали.
-- Учитель, -- сказал Туранжо, прощаясь с архидьяконом, -- я люблю ученых и великие умы, вас же я особенно уважаю. Приходите завтра в Турнельский дворец и спросите там аббата из Сен-Мартен де Тур.
Архидьякон возвратился в свою келью совершенно ошеломленный; он наконец понял, кто был этот "кум Туранжо". Ему припомнилось следующее место из монастырских грамот св. Мартина Турского: Abbas beati Martini, scilicet rex Franciae, est canonicus de consuetudine et habet parvam praebendam quam habet sanctus Venantius et debet sedere in sede thesaurarii [Аббатом блаженного Мартина является король Франции, считающийся каноником и пользующийся частью доходов аббатства; будучи преемником св. Бенанция, он должен сидеть в казначейском кресле (лат.)]. Утверждали, что с этого вечера архидьякон часто виделся с Людовиком XI, когда его величество приезжал в Париж, и что милость, которою Клод Фролло пользовался у короля, возбуждала зависть даже Оливье ле Дена и Жака Куаксье. причем последний, по своей привычке, грубо пенял за это Людовику.
II. Это убьет то
Наши читательницы извинят нас, если мы остановимся на минуту, чтобы попытаться разгадать внутренний смысл загадочных слов архидьякона: "это убьет то" и "книга убьет здание".
По нашему мнению, мысль эта была двойственна. Прежде всего, это была мысль священника, ужас священнослужителя перед новой силой -- печатным станком, крик испуга представителя церкви, ослепленного светоносным изобретением Гуттенберга. Церковная кафедра и рукописная книга, слово изустное и слово рукописное, вооружались против слова печатного. Это было нечто вроде ужаса воробья, перед которым ангел Легион развернул бы свои шесть миллионов крыльев. Это было воплем пророка, которому уже слышится, как шумит и бурлит освобождающееся человечество, который видит, как в будущем расшатываются устои религии, как свободная мысль свергает с пьедестала слепую веру и как потрясается могущество Рима. Это было предвидением философа, которому представлялось, как окрыленная печатью человеческая мысль вырвется из тисков теократии. Это было страхом воина перед железным стенобитным орудием, говорящего: "Башня рухнет". Это означало, что одна сила сменяется другою, что "печать убьет церковь".
Но это было, так сказать, лишь поверхностной частью мысли, понятной каждому по своей простоте. За этой частью мысли скрывалась другая, менее доступная общему пониманию, хотя и легче опровержимая, -- мысль также философская и мысль уже не только священника, но и ученого и художника. В ней выражалось предчувствие, что человеческое мышление направится по новому пути и, соответственно этому, будет выливаться в новые формы, что преобладающие в каждом поколении идеи не будут более записываться прежним материалом и прежним способом; что книга каменная, которая казалась такою прочною и трудно истребимою, должна будет уступить место книге бумажной, еще более прочной и неистребимой. С этой точки зрения неопределенные выражения архидьякона имели второй смысл и именно тот, что одно искусство займет место другого, что книгопечатание убьет зодчество. В самом деле, с самого начала истории человечества и вплоть до пятнадцатого столетия христианской эры единственною книгою человечества было зодчество. В этой книге и выражались все ступени развития человека, как силы просто физической и как силы умственной.