Народ, здравый смысл которого не любит останавливаться на разных тонкостях и который не стесняется переделкой слов Ludovico Magno в "ворота Сен-Дени", прозвал этот темный, мрачный и сырой склеп "Крысиною норой -- "Trou aux rats". Название это если и не так величественно, зато гораздо образнее.
III. Рассказ о маисовой лепешке
В то время, к которому относится наш рассказ, келья Роландовой башни была занята. Если читатель полюбопытствует узнать, кем именно, пусть прислушается к беседе трех почтенных кумушек, которые как раз в ту минуту, когда мы остановили внимание читателя на Крысиной норе, шли в ее сторону, пробираясь от Шатлэ вдоль реки к Гревской площади.
Две из этих кумушек были одеты, как подобало настоящим парижским гражданкам. Их тонкие белые шейные косынки, юбки из полосатой, красной с голубым, шерстяной ткани, белые чулки с цветными вышитыми стрелками, красиво облегавшие ноги, желтые кожаные башмаки с квадратными вырезами и черными подошвами, а главное -- их головные уборы наподобие рога из блестящей сетки, с которой спускалось множество лент и кружев, -- указывали на их принадлежность к разряду богатых купчих, занимающих среднее положение между теми, которых лакеи называют просто женщинами, и теми, которых они величают дамами. На них не было ни золотых колец, ни крестов, но сразу заметно было, что они отказывают себе в удовольствии щеголять такими украшениями вовсе не из бедности, а просто из боязни штрафа. Спутница этих купчих была одета приблизительно так же, как они, но во всем ее наряде и в манерах было что-то, изобличавшее в ней провинциалку. При одном взгляде на ее слишком высоко подтянутый пояс можно было понять, что она очень недавно приехала в Париж. Прибавьте к этому шейную косынку со складками, банты на башмаках, юбку с поперечными, а не с продольными полосами и множество других отступлений от хорошего вкуса.
Купчихи шли той особенною походкою, которая свойственна только парижанкам, показывающим свою столицу приезжей родственнице или знакомой из какого-нибудь провинциального захолустья. Приезжая вела за руку толстого мальчугана, державшего в руке большую лепешку. К великому нашему прискорбию, мы должны сознаться, что, по случаю холодной погоды, он вместо носового платка пользовался своим языком.
Мальчик давал себя тащить non passibus aequis [ Неровными шагами (лат.) ], как выражается Вергилий, и на каждом шагу спотыкался, причем его мать громко вскрикивала. И действительно, он больше смотрел на лепешку, чем себе под ноги. Должно быть, важные причины мешали ему приняться за истребление этой лепешки и заставляли его довольствоваться одним любовным созерцанием ее. Матери следовало бы самой нести лепешку. Было слишком большою жестокостью подвергать этого толстощекого малыша мукам Тантала.
Между тем все три "дамуазели" (так назывались в то время женщины недворянского происхождения, в отличие от дам высшего сословия) без умолка тараторили.
-- Однако нам нужно поторопиться, дамуазель Магиета, -- говорила, обращаясь к провинциалке, самая молодая и вместе с тем самая толстая из кумушек, -- Боюсь, мы опоздаем. Ведь в Шатлэ говорили, что его сейчас же поведут к позорному столбу.
-- Ах, что вы, дамуазель Ударда Мюнье! -- с жаром возразила другая парижанка. -- Разве вы не слыхали, что его продержат тут целых два часа? Времени у нас вполне достаточно... А вы видели когда-нибудь позорный столб, милая Магиета?
-- Конечно, у нас в Реймсе, -- отвечала провинциалка.