-- У нее хорошая память, -- заметила Флер де Лис.
-- Как ты, однако, быстро убежала тогда, -- продолжал Феб. -- Разве я такой страшный?
-- Ах, нет, -- ответила цыганка.
В этом "ах, нет" и в этом "конечно" было нечто неизъяснимое, что оскорбило Флер де Лис.
-- А вместо себя, красавица, ты оставила мне какого-то горбатого кривого урода, кажется, епископского звонаря, -- продолжал капитан, язык которого развязался в разговоре с девушкой из простонародья. -- Мне говорили, что он побочный сын архидьякона и по природе своей черт. У него смешное имя, что-то вроде великой пятницы, вербного воскресенья или заговенья. Одним словом -- название какого-то праздника, когда трезвонят в колокола! И он позволил себе похитить тебя, будто ты создана для пономарей... Это слишком! Чего нужно было от тебя этому дикому коту? А? Скажи-ка!
-- Не знаю, -- ответила она.
-- Представьте себе, какая дерзость! Звонарь похищает девушку, как какой-нибудь виконт! Мужик охотится за дворянской дичью! Это неслыханно. Впрочем, он дорого поплатился за это. Метр Пьера Тортерю -- мастер своего дела! И я должен тебе сказать, -- если это может доставить тебе удовольствие, -- что он здорово обработал шкуру твоего звонаря.
-- Бедный! -- сказала цыганка, в памяти которой эти слова вызвали воспоминание о сцене у позорного столба.
Капитан разразился смехом.
-- Ах, черт возьми! Тут сожаление так же у места, как султан из перьев на хвосте у свиньи! Пусть мне раздует брюхо, как самому Папе, если...