Это была, в сущности, очень недурная пьеса, которая могла бы, пожалуй, с успехом пойти с некоторыми изменениями и в наше время. Положим, она, согласно тогдашним правилам, была слишком растянута и бессодержательна, зато она отличалась простотой, и Гренгуар в глубине души восхищался необыкновенной ясностью изложения.
Как и следовало ожидать, две аллегорические парочки немножко устали, обегав три части света и не найдя случая приличным образом отделаться от своего золотого дельфина [Игра слов: по-французски dauphin -- дельфин и дофин (наследник французского престола)]. А потому понятны бесконечные похвалы, которые они расточали своей чудесной рыбе, делая в то же время тонкие намеки на юного жениха Маргариты Фландрской. А он в это самое время сидел в печальном заточении в Амбуазе, нимало не подозревая, что Крестьянство, Купечество, Духовенство и Дворянство совершили ради него целое кругосветное путешествие. Итак, дельфин был молод, красив, силен и -- что еще важнее -- был сыном Льва Франции, отсюда все его царственные достоинства. Эта удивительная и смелая метафора, хотя и не согласная с законами природы, не казалась неестественной в аллегории, написанной по случаю предстоящего бракосочетания дофина. Дельфин -- сын Льва! Что же, как не вдохновение, внушило поэту такое необыкновенное и смелое сопоставление!
Однако критик, наверное, заметил бы, что двухсот стихов, пожалуй, слишком много для развития прекрасной идеи автора. Но и в этом случае для него находилось оправдание: господин прево распорядился, чтобы мистерия продолжалась от двенадцати до четырех часов, и потому поэту поневоле приходилось быть многоречивым, -- не могли же актеры стоять молча на сцене. Впрочем, слушали терпеливо.
Вдруг, в то время как ссора между Купечеством и Дворянством находилась в полном разгаре, и Крестьянство произносило удивительный стих:
One ne vis dans les bois bete plus triom pharite... [ В лесу невидан был такой торжествующий зверь (стар. фр.) ]
дверь эстрады, которая до сих пор так некстати оставалась закрытой, теперь еще более некстати отворилась, и привратник громко провозгласил:
-- Его преосвященство, монсеньор кардинал Бурбонский!
III. Кардинал
Бедный Гренгуар! Треск огромных двойных петард в Иванов день, залп двадцати мушкетов, выстрел знаменитой пушки башни Бильи, которым в воскресенье 29 сентября 1465 года, во время осады Парижа, было убито сразу семеро бургундцев, взрыв всего хранящегося у ворот Тампля пороха оглушили бы его в торжественную и драматическую минуту меньше, чем эта коротенькая фраза слуги: "Его преосвященство, монсеньор кардинал Бурбонский!
Дело было не в том, что Пьер Гренгуар боялся кардинала или относился к нему с пренебрежением. Нет, он не был ни настолько малодушен, ни настолько высокомерен. Настоящий эклектик, как его назвали бы в наше время, он принадлежал к числу тех спокойных, уравновешенных людей, обладающих возвышенным и твердым умом, которые всегда и во всем держатся золотой середины (stare in dimidio rerum), здраво рассуждают и либерально философствуют, относясь в то же время с полным уважением к кардиналам. Этот замечательный тип философов никогда не исчезает. Мудрость, словно Ариадна, дает им клубок ниток, и они, разматывая его, шествуют от сотворения мира сквозь лабиринт человеческих дел. Они всегда одинаковы, т. е. всегда умеют приноровиться к своему времени. Оставив в стороне Гренгуара, их представителя в XV веке, мы легко найдем подобный же тип и в XVI. Стоит только припомнить великолепные в своей наивности и достойные всех веков взгляды отца де Брёля: "Я парижанин по происхождению и парижанин по манере говорить, потому что "раrrhisia" по-гречески значит "свобода речи". Я всегда говорил без всякого стеснения правду монсеньорам кардиналам, дяде и брату монсеньора принца [Конти], конечно, с должным уважением к их высокому сану и не оскорбляя никого из их свиты, что было не легко".