-- Он умер! -- закричал священник.
-- Умер? -- повторила она тем же ледяным голосом, не двигаясь. -- Зачем же вы говорите мне о жизни?
Он не слушал ее.
-- Да, да, -- говорил он будто сам с собой, -- он, вероятно, умер. Кинжал вошел глубоко. Мне кажется, я острием коснулся сердца. О, я жил тогда на острие этого кинжала!
Девушка бросилась на него, как разъяренная тигрица, и со сверхъестественной силой толкнула его к ступеням лестницы.
-- Уходи, чудовище! Уходи, убийца! Дай мне умереть! Пусть наша кровь -- моя и его -- наложит несмываемое пятно на твое чело! Ты говоришь -- быть твоей, поп? Никогда! Никогда! Ничто не соединит нас; не соединит даже ад! Уходи, проклятый! Никогда!
Священник споткнулся у лестницы. Он молча высвободил ноги из складок своего платья, взял фонарь и начал медленно подниматься по ступеням, которые вели к двери. Отворив эту дверь, он вышел.
Вдруг узница увидела, что голова его снова появилась, выражение его лица было ужасно, и он крикнул ей хриплым от бешенства и отчаяния голосом:
-- Говорю же тебе, -- он умер!
Эсмеральда упала ничком на землю, и в тюрьме не стало слышно ровно ничего, кроме монотонного звука падавших капель, колебавших в темноте поверхность лужи.