Доброй ночи, отец мой и мать, Уж последние тухнут огни.
Двое картежников спорили.
-- Валет! -- кричал, весь разгоревшись, один из них, показывая кулак другому. -- Покажу я тебе трефы! Ты можешь самого Мистрижи заткнуть за пояс в карточной игре у короля!
-- Уф! -- рычал нормандец, которого можно было узнать по его гнусавому произношению. -- Здесь напихано столько народу, сколько святых в Кальювилле!
-- Дети мои, -- говорил фальцетом герцог египетский, обращаясь к своей аудитории. -- Французские ведьмы летают на шабаш без метлы, без сала, не на каком-либо звере, а только при помощи магического слова. Итальянских колдуний у дверей всегда ждет козел. Но все обязательно вылетают в трубу.
Голос юноши, вооруженного с головы до ног, покрывал весь гам.
-- Ура! Ура! -- кричал он. -- Я сегодня впервые ношу оружие! Бродяга! Я теперь бродяга. Черт побери самого Иисуса! Налейте мне вина! Друзья, меня зовут Жан Фролло де Мулен, и я дворянин. Я уверен, что, если бы у Бога было оружие, Он стал бы разбойником! Братья! Мы предпринимаем славную экспедицию. Мы храбрецы. Мы осадим собор, выломаем двери, выведем красавицу, спасем ее от судей, от священников, разнесем монастырь, сожжем епископа в его доме и сделаем все это в меньший срок, чем надо бургомистру, чтобы съесть ложку супу. Наше дело правое; мы ограбим собор Богоматери -- и баста! Квазимодо повесим! Знаете вы Квазимодо, сударыни? Видали ли вы, как он, весь запыхавшись, трезвонит в большой колокол в троицын день? Красивое зрелище! Словно сам дьявол сел верхом на жерло... Послушайте меня, друзья, я в душе бродяга, я родился бродягой. Я был очень богат и прожил все свое состояние. Мать желала, чтобы я был офицером, отец -- чтобы я сделался дьяконом, тетка -- секретарем королевства, бабушка -- королевским прокурором, а внучатная бабушка -- казначеем. Я же сделался бродягой! Я сказал это отцу, и он мне ответил проклятием, мать расплакалась и распустила нюни, как это полено в камине. Да здравствует веселье! Трактирщица, голубушка, другого вина! У меня есть еще чем заплатить. Вина! Только не сюренского! Оно дерет глотку! Лучше уж глотать прутья, черт побери!
Компания с хохотом рукоплескала ему, и, видя, что гам вокруг него усиливается, школяр продолжал:
-- Ах, какой славный шум! Populi debacchantis populosa debacchatio! [Беснующегося народа -- разнообразное беснование! (лат.)] -- И он принялся петь, закатывая глаза, тоном каноника, начинающего служить вечерню: -- Quae cantica! Quae organa! Quae cantilenae! Quae melodiae hie sine fine decan-tantur! Sonant melliflua hymnorum organa, suavissima angelorum melodia, cantica canticorum mira!.. [ Какие песнопения! Какие трубы! Какие песни! Какие мелодии здесь без конца звучат! Поют медоточивые трубы, раздается нежнейшая ангельская мелодия, дивная песнь песней! (лат.) ]
Он перебил сам себя: