-- Полночь!
При этом слове, вызвавшем такой же эффект, как приказание седлать, отданное отдыхающему полку, все бродяги -- мужчины, женщины и дети -- толпой бросились вон из кабака, гремя оружием и звеня железом.
Двор чудес погрузился в полный мрак. Нигде ни одного огонька. Однако двор не опустел: на нем стояла толпа мужчин и женщин, переговаривавшихся шепотом. Слышен был гул, и в темноте отсвечивало разнообразное оружие. Клопен стал на большой камень.
-- Стройся, бродяги! -- скомандовал он. -- Стройся, цыгане! Стройся, галилеяне!
В темноте началось движение. Огромная толпа, по-видимому, строилась в колонну. Через несколько минут тунский король еще раз возвысил голос:
-- Идти тихо во время шествия по Парижу! Пароль -- "Огонек горит!" Факелы зажечь только перед собором. Марш!
Через десять минут ночные сторожа бежали в ужасе перед длинной процессией одетых в черное людей, молча двигавшихся по направлению к мосту Шанж по извилистым улицам, пересекающим по всем направлениям огромный Рыночный квартал.
IV. Медвежья услуга
В эту самую ночь Квазимодо не спал. Он только что в последний раз обошел собор. Запирая дверь, он не заметил, что архидьякон прошел мимо него, и выразил неудовольствие, видя, как он тщательно запирал все засовы и замки тяжелых дверей с железной обшивкой, придававшей этим дверям прочность каменной стены. Клод казался еще более озабоченным, чем обычно. Вообще со времени ночного приключения в келье он обращался с Квазимодо очень дурно. Но напрасно он был груб с ним, даже иногда бил его, -- ничто не было в состоянии поколебать терпения, покорности, преданности верного звонаря. Он сносил от архидьякона все -- брань, угрозы, побои -- без слова, без малейшей жалобы. Разве только глаз его с беспокойством следил за Клодом, когда тот поднимался по лестнице в башню. Но архидьякон и сам уже не показывался на глаза цыганке.
Итак, в эту ночь, бросив мимоходом взгляд на свои колокола, которые он совсем забросил, -- на "Жаклину", "Марию", "Тибо", -- Квазимодо взошел на вершину северной башни и, поставив на крышу наглухо закрытый фонарь, стал смотреть на Париж. Ночь, как мы уже сказали, была очень темная. Париж, который в то время не освещался, представлялся глазу смутной темной массой, перерезанной местами беловатыми изгибами Сены. Квазимодо не видел света нигде, кроме окна отдаленного здания, темный профиль которого вырисовывался над крышами, в стороне Сент-Антуанских ворот. Там тоже кто-то не спал.