-- Ах! -- воскликнул Гренгуар. -- Вот великий король!
Опасаясь, чтобы король не взял назад своего приказания, он бросился к двери, которую Тристан отворил ему довольно неохотно. Солдаты последовали за ним, подталкивая его кулаками, что Гренгуар перенес, как подобает истинному философу-стоику.
Хорошее расположение, овладевшее королем с той минуты, как ему сообщили о бунте против председателя суда, сквозило во всем. Это необычайное милосердие было немаловажным признаком. Тристан смотрел из своего угла свирепо, точно дог, видевший кость и не получивший ее.
Людовик XI между тем весело барабанил по ручке своего кресла марш Пон-Одемера.
Король был очень скрытен, но умел гораздо лучше скрывать свое огорчение, чем свою радость. Эти внешние проявления удовольствия при каждом хорошем известии заходили иногда очень далеко; так, при известии о смерти Карла Смелого он дал обет построить серебряную балюстраду в храме Святого Мартина Турского, а при своем восшествии на престол он даже забыл распорядиться похоронами отца.
-- Да, государь! -- вдруг спохватился Жак Куаксье. -- Что сталось с острым приступом болезни, ради которого вы меня вызвали?
-- Ох, кум, я и в самом деле очень страдаю, -- отвечал король. -- В ушах шум, и грудь раздирает словно железными когтями.
Куаксье взял руку короля и стал считать пульс с ученым видом.
-- Посмотри, Коппеноль, -- шепотом обратился Рим к своему товарищу. -- Вот он теперь между Куаксье и Тристаном. Это весь его штат. Врач -- для него, палач -- для других.
Ощупывая пульс короля, Куаксье становился все озабоченнее.