Оливье стал на колени и продолжал холодно:
-- Государь, парламентский суд приговорил к смерти колдунью. Она спаслась в соборе Богоматери. Народ хочет силой вывести ее оттуда. Господин префект и начальник ночной стражи, только что пришедшие оттуда, могут подтвердить, правду ли я говорю. Чернь осаждает собор Богоматери.
-- Вот как! -- тихо проговорил король, весь побледнев и дрожа от гнева. -- Они нападают на нашу покровительницу, Пресвятую Деву, в ее соборе... Встань, Оливье! Ты прав. Место Симона Радена за тобой... Ты прав: нападают на меня. Колдунья находится под охраной церкви, а церковь -- под моей! А я-то думал, что взбунтовались против председателя суда! Оказывается -- против меня...
Помолодев от ярости, он стал ходить по комнате большими шагами. Он уже не смеялся, он был ужасен, он бегал взад и вперед. Лисица превратилась в гиену. Он задыхался так, что не мог говорить; его губы шевелились, костлявые кулаки сжимались. Вдруг он поднял голову; впалые глаза его сверкали, а голос звенел, как рожок:
-- Бей их, Тристан! Бей этих негодяев! Иди, Тристан, иди, мой друг! Бей их! Бей!
После этой вспышки он снова уселся и сказал с холодным, сосредоточенным бешенством:
-- Поди сюда, Тристан... Здесь, в Бастилии, у нас под рукой триста всадников виконта де Жифа -- возьми их. Здесь также рота стрелков нашего конвоя под начальством Шатопера -- возьми и их. Ты начальник кузнецов, у тебя есть члены твоего цеха -- захвати и их. В отеле Сен-Поль застанешь сорок стрелков новой гвардии дофина, возьми их, -- и со всеми этими силами скорей к собору. Ах, парижские бродяги, вы смеете посягать на французскую корону, на святость Богоматери, на мир нашего государства! Тристан, уничтожай их! А кто останется жив, того на Монфокон!
Тристан поклонился.
-- Повинуюсь, государь. Помолчав, он прибавил:
-- А что делать с колдуньей? Король призадумался.