Она высунула голову в окно и тотчас же отшатнулась.
-- Оставайся здесь, -- отрывисто и мрачно прошептала она, судорожно сжимая руку цыганки, помертвевшей от ужаса. -- Оставайся! Не дыши! Солдаты повсюду, тебе нельзя выйти, слишком светло.
Ее сухие глаза сверкали. Она молчала, бегая взад и вперед по келье. По временам она останавливалась, вырывала у себя клок седых волос и разрывала его зубами. Вдруг она заговорила:
-- Они приближаются. Я с ними поговорю. Спрячься вон в том углу. Они тебя не увидят. Я им скажу, что ты вырвалась, что я тебя отпустила.
Она отнесла свою дочь, которую все еще держала на руках, в самый дальний угол кельи, куда снаружи нельзя было заглянуть. Там она усадила ее, заботливо осмотрев, чтобы руки и ноги были в тени, распустила ее черные волосы, стараясь ими прикрыть белое платье, поставила перед ней свою кружку с водой и камень, служивший ей изголовьем, единственные предметы, бывшие в ее распоряжении, воображая, что кружка и камень могут скрыть дочь. Покончив с этим, она немного успокоилась, встала на колени и принялась молиться.
День едва занялся, и Крысиная нора еще тонула во мраке. В эту минуту возле кельи раздался зловещий голос архидьякона, кричавший:
-- Сюда, капитан Феб де Шатопер!
Услыхав этот голос, это имя, Эсмеральда, притаившаяся в своем углу, пошевелилась.
-- Не шевелись, -- прошептала Гудула.
В ту же секунду около самой кельи послышались бряцанье оружия, людские голоса и конский топот. Затворница быстро вскочила и встала у окна, стараясь заслонить его собой. Она увидала большой отряд конных и пеших солдат, выстроившихся на Гревской площади. Их начальник сошел с лошади и направился к отшельнице.