Между тем любезности Коппеноля начали, по-видимому, надоедать горбуну. Он вдруг повернулся к нему и так грозно заскрежетал зубами, что богатырь-фламандец попятился, как бульдог от кошки.
Толпа тоже отступила, так что около Квазимодо образовался пустой круг, радиусом не меньше шагов пятнадцати. А за этим кругом стояли любопытные, с уважением и страхом смотря на горбуна.
Какая-то старуха объяснила Коппенолю, что Квазимодо глух.
-- Глух? -- повторил, громко расхохотавшись, фламандец. -- Клянусь Богом, лучше этого папы и не придумаешь!
-- А, вот это кто! -- воскликнул Жан, спустившись наконец с своего карниза, чтобы взглянуть на папу поближе. -- Это звонарь моего брата, архидьякона. Здравствуй, Квазимодо!
-- Этакий дьявол! -- сказал Робен Пуспен, еще не успевший оправиться от смущения после своего падения.-- Поглядишь на него -- оказывается, он горбун; пойдет -- видишь, что он кривоногий; посмотрит на вас -- кривой; заговоришь с ним -- он глух. Но почему же он молчит? Куда девал свой язык этот Полифем?
-- Он говорит, когда захочет, -- сказала старуха. -- Он оглох от звона колоколов. Он не немой.
-- Только этого ему и не хватает, -- заметил Жан.
-- Да еще один глаз у него лишний, -- прибавил Робен Пуспен.
-- Ну, нет, -- рассудительно возразил Жан. -- Кривому еще хуже, чем слепому: он знает, чего он лишен.