Местами травянистые растения колебались под водой, как волоса на ветру. Сквозили леса водорослей.
Вне воды и в самой воде вся стена погреба, сверху донизу, от свода до неизведанных бездн, была испещрена чудовищною растительностью океана, которую старинные испанские мореплаватели называли praderias del mar {Морские луга (исп.). }. Густой мох, всех оттенков оливок, скрадывал и наполнял впадины гранита. Из всех выпуклостей выглядывали тонкие, рубчатые ремешки водорослей, из которых рыбаки делают себе барометры. Дыхание пещеры раскачивало эти лоснящиеся ленты.
Из-под этой растительности выглядывали самые дорогие украшения океана: митры, шлемы, багряницы, трубянки. Так как волнам трудно было бы попасть туда, -- раковинам было полное раздолье. Раковины, разряженные и раззолоченные аристократы, избегают столкновения с грубой толпой простых голышей. Груды лазури, перламутра и золота переливались под водой всевозможными оттенками.
На стене погреба, немного выше ватерлинии, красовалось странное роскошное растение: оно было очень ветвисто, волокнисто, почти черно и представлялось взгляду широкой, темной сетью, испещренной множеством маленьких цветочков, лазуревого цвета. В воде эти цветки вспыхивали и походили на синие огоньки. Вне воды они были цветками, под водой -- сапфирами; так что волна, поднимаясь и обливая стены грота, украшенные этими растениями, покрывала всю скалу карбункулами.
Но важнейшим из чудес пещеры была сама скала. Она представлялася то стеной, то аркой, то пилястром или стеклом. Местами она была груба и обнажена, местами, напротив, изукрашена самой изящной чеканной работой. В иных местах скала была насечена серебром и золотом, как сарацинский щит, или наведена чернью, как флорентийская ваза. На ней виднелись филенки, точно из коринфской бронзы; или арабески, как на дверях мечети, или следы ногтей, как на рунических камнях. Вьющиеся растения с усиками перекрещивались на позолоте мха и покрывали его, как филиграном.
Роскошная плесень моря стлалась бархатом по углам гранита. Отлогости были окаймлены разноцветными лианами, букеты стенницы выставлялись везде кстати и с большим вкусом. Массивные столбы увенчивались трепещущими, изящными гирляндами: скала поддерживала растение, а растение обнимало скалу с какой-то чудовищной грацией.
Из соединения всех этих странностей и безобразий возникала величественная прелесть.
Жилльят, как ясновидящий, казалось, чувствовал всю жизнь моря и ощущал смутное волнение. Но впереди его ожидало еще большее чудо.
Вдруг в нескольких футах над ним, в чарующей прозрачности вод, он заметил что-то невыразимое. В колеблющихся волнах двигалось что-то похожее на длинную тряпку. Эта тряпка плыла с какой-то целью. Она быстро направлялась куда-то. Она была похожа на дурацкий колпак с острыми кончиками. Эти кончики казались покрытыми пылью, которой вода не смывала. Это было что-то больше, чем гадкое, -- это было нечто омерзительное. Какая-то химера: что-то живое или казавшееся живым. Оно двигалось к темному углу погреба и постепенно терялось в нем. Вода закрыла его совсем. Зловещее очертание скользнуло и исчезло.