Удары следовали один за другим с какой-то трагической правильностью. Жилльят стоял в раздумье за своей баррикадой и прислушивался к стуку жаждавшей войти смерти.
Он думал с горечью, что если б не труба "Дюранды", так некстати застрявшая в кузове, он был бы в эту минуту уже на Гернсее и в порте с "Пузаном" и со спасенной машиной.
Осуществилось, наконец, то, чего он боялся. Последняя баррикада рухнула с каким-то хрипением. Все перемешалось и переломалось, все ринулось на подводный риф, перегораживавший в этом месте узенький пролив, -- и остановилось. Образовался какой-то безобразный кустарник из балок, пронизываемый насквозь волнами, но все-таки продолжавший раздроблять их. Побежденная баррикада геройски умирала. Море разбило ее, она разбивала море. Сбитая с позиции, она все-таки еще действовала. Это было в одно и то же время и уничтожено, и несокрушимо. Недоставало только нескольких обрубков дерева. Их разнесло волной. Один из них пронесся по воздуху возле Жилльята и пахнул ветром ему в лицо.
Но несколько волн, огромных волн, возвращающихся с невозмутимой правильностью, перепрыгивали через развалину волнорезки. Они рассыпались в проливе и, несмотря на повороты проулочка, вздымали в нем воду. Волна в проливе начала сердито раскачиваться. Темные поцелуи волн скалам становились отчетистей, громче.
Как помешать теперь этому волнению добраться до "Пузана"?
Еще немного -- и шквал превратит всю внутреннюю воду в бурю, и в несколько ударов моря "Пузан" будет разбит, и машина затонет.
Жилльят вздрогнул при этой мысли.
Но не смутился. Душа его не ведала отступлений.
Ураган теперь нашел себе путь и бешено ринулся между двух стен пролива.
Вдруг позади Жилльята раздался треск, и страшнее всего, что до тех пор ему доводилось слышать, треск этот бы<л> со стороны "Пузана".