Обе старые дамы отпили по глотку пива, после чего восстановили равновесие плащей и шляп, грудой сложенных на стуле.
-- Какая давка!
-- Ох! И не говорите... просто задыхаешься!
-- А как дела, мадам Тампуа?
-- Помаленьку, мадам Гомон. Сами знаете, в лавочке не наживешь тысяч или сотен.
-- Ах, но куда же запропастилась, черт возьми, Леония, -- вздохнула госпожа Гомон. -- Вы не видели ее?
Но госпожа Тампуа знаком дала ей понять, что ничего не слышит. Кадриль кончалась, и, словно в припадке безумия, из сил выбивались, чуть не разлетаясь вдребезги, корнеты, медные трубы стегали залу грохотом своих дробных звуков, а турецкий барабан гремел, дребезжа, как разбитое стекло, яростно сотрясаемый кимвалами.
Наконец замолчали изнемогшие музыканты. Одни отирали себе лоб и шею. Другие выдували слюну, застрявшую в их трубах. Подле молота успокоились на спине барабана кимвалы, желтые, запятнанные черными бляхами, точно большими блинами.
-- Наконец-то! Вот и они! -- произнесла госпожа Гомон, увидя свою дочь, которая приближалась к ней, ведомая под руку сержантом генерального штаба. -- Подожди, Леония, закутайся хорошенько, -- и она накинула на плечи ей плащ. Возьми, попей, -- протянула она ей стакан теплого вина, заказанный во время танцев.
Но дочь протестовала: ее мучила жажда и хотелось выпить чего-нибудь прохладительного.