Откровенно говоря, он побаивался. Против обыкновения, сегодня он поддался лености и не перестроил сверху донизу костра, воздвигнутого привратником; как трудно загорается, думалось ему. Одну за другой преодолел он лестницы, вошел и не увидел признака огня.
-- Статочное ли дело, что не сыскать ни служанки, ни привратника, умеющих приготовлять огонь, -- проворчал он и, поставив на ковер свечу, не раздеваясь, не снимая шляпы, перевернул поддон и методически снова набил ее, стараясь в своем сооружении не закупоривать отверстий, опустил решетку, для растопки запалил бумагу и разоблачился.
Вдруг заметил, что лампа сильно вспыхивает, и вздохнул:
-- Значит, масло вышло!
-- Ах, вот другая, полная!
Прежде чем вывернуть фитиль, сокрушенно осмотрел его -- он был старый, желтый, увенчанный обожженною каймой, вырезанной черными зубцами.
Несносная жизнь! -- сказал себе Фолантэн, отыскивая ножницы. С грехом пополам исправил свой светильник, бросился в кресло и погрузился в думы.
Скверный выдался день. Мрачное настроение не покидало его с утра. Начальник канцелярии, в которой Фолантэн служил уж целых двадцать лет, сделал ему грубый выговор за то, что он явился позже обычного.
Он заупрямился и, взглянув на свои карманные часы, сухо ответил:
-- Ровно одиннадцать.