-- Когда он вернется? -- спросила она Софи.
-- Завтра, до полудня.
Лавочница подняла палец и подобно оракулу изрекла приговор:
-- Нам надо спешить, ничего не бойся, говорю я тебе. Ты беременна, не так ли? А значит, семья обязана платить тебе на пропитание. Я не искушена в законах, но кое-чего знаю. Все дело в том, чтобы не позволить себя околпачить. Провались я на этом месте, если не расправлюсь с этим старым крокодилом! Нет, меня он не надует!
И встала.
-- Шляпу и шаль, -- обратилась она к застывшей от изумления Дориатт. Надела их. -- Я оставляю на вас лавку, голубушка, мы мигом. Ну, а ты, моя девочка, не надрывай слезами глаз и следуй за мной. Пойдем к моему адвокату, это здесь рядом.
Перед такой непоколебимой самоуверенностью Софи подавила свои слезы.
-- Он великолепный человек, -- говорила госпожа Шампань в пути. -- Балло, видишь ли, заставит раскошелиться хоть стену. Затруднений для него не существует. Он всезнающ. Сюда, пришли. Нет, подожди, я отдышусь.
Тяжко поднялись на четвертый этаж и остановились перед дверью, украшенной медной дощечкой, на которой была выгравирована красно-черная надпись: "Балло, взыскиваю долги, прошу покорно повернуть ручку". Госпожа Шампань задыхалась, прислонившись к косяку. Глупо быть такой толстой, вздохнула она. Потом отерлась и с сосредоточенным лицом открыла дверь, как если бы входила в церковь.
Они проникли в канцелярию, переделанную из столовой, и увидели окно, перед которым возвышались черные крашенные столы, за которыми сидели двое скрюченных людей: старик, с черепом, покрытым пухом, и молодой -- чахоточный, косматый. Ни тот, ни другой писец даже не потрудились повернуть головы.