Тогда Франсуа бросился на него с кнутовищем.
-- Паршивец! Падаль! В суп тебя, говядину, -- орал с своей стороны папаша Антуан, обрабатывая быка своей палкой.
И вдруг бык тяжело поднялся и неловко охватил передними ногами корову. Дядя, оставив свою палку, бросился к Ла Барре и сдавил ей обеими руками спину. Между тем из букетика волос у быка возникало что-то красное и двурогое, тонкое и длинное, и ударяло в корову. И это было все. Без вздоха, без крика, без спазма бык спустился на землю и, увлекаемый канатом, к которому он был привязан, скрылся в хлеву. Между тем Ла Барре, не испытавшая никакого потрясения, даже не вздохнувшая, оправлялась теперь от своего страха и, ошеломленная, блуждала вокруг безжизненным и тупым взглядом.
-- И это все? -- не мог удержаться от восклицания Жак. Сцена продолжалась менее пяти минут.
Дядя и пастух покатились со смеху.
-- В чем дело? По-моему, его бык импотент, -- сказал Жак, когда они остались с дядей одни.
-- О, нет. Это хороший бычок. Франсуа, правда, дает ему много фуража и мало овса. Но все равно это бычок, который, можно сказать, горит.
-- И это всегда так, когда приводят корову к быку? Всегда в этом так мало экспромта, и так все это быстро?
-- Естественно. Бык не сразу входит в охоту. Это длится довольно долго. Но раз дело началось, оно длится не более, чем ты видел сам.
Жак начинал думать, что эпическое величие быка похоже на золото жатвы. Что это такое же старое общее место, старая ошибка романтиков, пережеванная рифмачами и романистами сегодняшнего дня. Нет, тут положительно не стоит горячиться, и нет никакого основания бряцать на лире. Ничего ни импозантного, ни гордого. В отношении лирики весь этот порыв сводится к нагромождению двух масс говядины, которые лупили палками, наваливали одну на другую и разнимали, как только они коснулись друг друга, -- опять же при помощи палочных ударов.