Молча они мерили ногами большую лонгвильскую дорогу. Сзади них тащилась на веревке корова.
Вдруг старик закашлял и начал жаловаться на трудность, с которою ему достаются деньги. Озвучив обычный репертуар своих жалоб, он опять закашлял и прибавил:
-- Если бы еще те, которые должны, не затягивали бы платежи.
Видя, что Жак не отвечает, он подчеркнул:
-- Если бы я получил тридцать франков, которые мне следуют, мне было бы очень приятно.
-- Вы их получите завтра, дядя, -- сказал Жак. -- За вашу половину бочонка вам будет заплачено. Будьте уверены.
-- Конечно... конечно... но с процентами, которые я получил бы, если бы отнес деньги в сберегательную кассу?
-- С процентами.
-- Хорошо, хорошо. Я вижу, ты настоящий парень.
Жак пережевывал один свои мысли. "Деньги должны придти завтра непременно, Моран получил для меня деньги третьего дня. Заплатив часть долгов и успокоив самых свирепых кредиторов, ему удалось отсрочить наложение ареста на мое имущество. Это передышка. Я получу около трехсот франков. Денег хватит, -- заключил он, -- рассчитаться со здешними врагами и через три или четыре дня сесть с Луизой в бельфорский экспресс". Мысль, что, наконец, он покинет Лур и вернется в Париж, к своей обстановке, к своей уборной, к своим безделушкам и книгам, наполнила его радостью. Но разве этот отъезд заставит замолчать похоронные псалмы его тоскливых дум? Разве этот отъезд исцелит его тоску, которую он приписывает духовному дезертирству от него Луизы? Он чувствовал, что он не слишком легко простит Луизе ее равнодушие в тот момент, когда он испытывал потребность еще теснее прижаться к ней. И затем перед ним вставал ужасный вопрос о совместной жизни.