Тело ее замерло в принятом положении; стоя на коленях, слегка раздвинув ноги, она увидела в зеркале черного пола золотые венцы своих грудей, золотую звезду своего живота и под раздвоенным своим крупом другую золотую точку.
Око царя буравило наготу ребенка, и медлительно он протянул ей алмазный тюльпан своего скипетра.
Изнемогая, она облобызала конец его.
В огромном зале все вдруг заколебалось. Хлопья тумана развернулись, подобно кольцам дыма, которые по окончании фейерверка заслоняют траектории ракет и разрывают огненные кривые римских свечей. И, словно поднимаясь вместе с этим туманом, дворец разросся еще шире, потом улетучился, теряясь в небе, рассыпая семена самоцветных камней по небесному чернозему, где сверкала сказочная жатва светил.
Затем, мало-помалу, туман рассеялся. Женщина вновь стала видима, опрокинутая, вся белая, на багряных коленях, с грудью, вздымающейся под красной рукой, разжигавшей ее.
Громкий крик нарушил тишину и повторился под сводами.
-- А? Что?
В комнате было темно, как в печке. Жак лежал, ошеломленный, с бьющимся сердцем. Судорожно сжатая рука жены сжимала его плечи.
Он широко раскрыл глаза в темноте. Дворец, нагая женщина, царь -- все исчезло.
Он пришел в себя и нащупал около себя Луизу. Она дрожала.