-- Идите, я оденусь и приду вслед за вами.
По дороге Жак не смог удержаться от смешка, глядя на лицо дядюшки Антуана, покрытое сплошь черными точками.
-- Что это у вас на лице?
Старик плюнул на ладонь, потер ею свои щеки и посмотрел.
-- Ничего. Это мухи нагадили. Я спал сегодня в хлеву, а где скотина, там и мухи.
И ускорил шаг, кривя короткие ноги, ворча под нос, обтирая пальцы о жесткую щетину подбородка, почесывая голову под колпаком, засаленным и грязным.
Когда папаша Антуан открыл ворота хлева, Жак покачнулся. Едкий душный запах мочи и жужжанье мириадов мух потрясли его зрение и обоняние, поразили барабанные перепонки. Хлев, едва освещенный одним чердачным окном, был слишком мал для четырех коров. Они стояли в тесноте, одна подле другой, на подстилках, загаженных их лепешками.
-- Моя бедная Лизарда, моя бедная животинка, -- стонал папаша Антуан, приблизившись к корове, которая глухо мычала и смотрела на него, повернув голову, большими пустыми глазами. Заставив остальных коров ударами сапога отодвинуться, он начал ласкать Аизарду. Он говорил с ней, как с ребенком, давал ей любовные прозвания, называл ее своей крошечкой, своей деточкой; уговаривал ее перенести свое "бобо" и утверждал, что если она будет молодцом, так это минутное дело, и она опять вернет себе свою красивую талию.
Почесывая череп, он говорил Жаку:
-- Дело в том, что бутылка у нее того и гляди откупорится. Какого черта, какого дьявола делает там Норина? Приготовлю-ка покамест пакли, чтобы тащить теленка. -- И, расщипывая обеими руками волокна, он обратился опять к Лизарде, продолжавшей мычать. Чтобы ободрить ее, он уверял ее е в своей неизменной любви и восхвалял качества ее сосцов.