"Да ты позабыл об этом", заметили мы; "а неужели ты думаешь, что морские чудовища могут жить на суше и, подобно нам, разъезжать верхом на лошадях?".
"Да, это правда. Мне рассказывали что Инг-Киэ-ли никогда не осмеливаются выйти из моря; на суше они будто бы также плещут и бросаются как рыбы".
Затем еще кой-что, говорено было о нравах и характере морских чудовищ и признано, что мы не можем быть причисленных их классу.
К вечеру в гостиннице сделалось большое волнение: прибыл живой Будда со всем своим штатом. Он возвращался из своего отечества Тибета в большой монастырь, где был настоятелем и который находится в Хальхасе, не подалеку от русской границы. Как только он вошел в гостинницу, все бросились ниц и остались в таком положении до тех пор, пока святой не вошел в свою комнату. Когда все успокоилось, он обошел весь дом, заговаривал со всеми, но нигде долго не остановливался. Он также посетил и нашу комнату, где мы сидели на канги; мы не встали а только приветствовали его очень вежливо. Он остановился на некоторое время посреди нашей комнаты и пристально глядел на нас, удивляясь вероятно нашим приемам. Мы также молча смотрели на него. Ему было лет около пятидесяти: одет был в широкий, желтый тафтяный кафтан и обут в тибетские сапоги из красного бархату на очень высоких каблуках. Роста был среднего и довольно полон; его очень темное лицо носило на себе печать добродушие, но в глазах его было что-то странное, неприятное. Наконец он заговорил с нами плавным монгольским языком о путешествиях, погоде и дорогах. Мы заметили, что он желал бы у нас остаться долее и потому пригласили его занять место возле нас. С минуту он колебался, раздумывая вероятно, следует ли ему, живому Будде, поместиться рядом с обыкновенными смертными; но наконец он все таки сел: его высокому сану не подобало стоять более там, где другие сидели. Первое, что обратило на себя его вникание, был лежавший возле нас молитвенник; он спросил: можно ли ему заглянуть туда? Когда мы согласились он взял цингу в обе руки, хвалил переплет и золотой обрез и долго перелистывал ее. Затем он закрыл ее и, приложив торжественно ко лбу, сказал:
"Это ваш молитвенник; молитвы должно чтить и уважать;[162] хотя моя и ваша религия вот как это здесь". При том он сложил вместе оба указательных пальца.
"Да! Ты прав; твоя и наша вера враждебны. Мы не скрываем цели нашего путешествия; мы хотели бы, чтоб наши молитвы заменили те, которые отправляете вы в ваших монастырях".
"Я это знаю; знаю уже давно," возразил верховный лама, улыбаясь. Снова взял он книгу, спрашивал о содержании многих находившихся там гравюр, но, как заметно было, нисколько не удивлялся тому, что мы ему объясняли. Он только с сожалением покачал головою, когда мы показали ему изображение распятого Христа; он сложил свои руки у лба, приложил к нему снова молитвенник и встал. Распростившись с нами очень дружелюбно, он оставив нашу комнату; мы провожали его до дверей.
Мы долго разговаривали об этом визите и решили наконец и в тот же вечер отдать его. Когда мы взошли в комнату Будды, он сидел на больших, широких подушках, покрытых тигровою кожею; пред ним стоял небольшой полированный столик и на нем серебряный чайник, и чашка с блюдечком искусной работы. Недожидаясь приглашения, мы тотчас заняли место возле него к величайшему неудовольствию окружающих его, которые высказали это тихим ропотом. Живой Будда приветствовал нас несколько странной улыбкой, позвонил однако серебряным своим колокольчиком и приказал молодому ламе принести для нас чаю с молоком. Потом, обратившись к нам, сказал:
"Я видел некоторых из ваших собратий. Мой монастырь недалеко от вашей земли; Оросы (Русские) часто переходят нашу границу, но никогда не заходят так далеко, как вы".
"Мы не Русские и наше отечество далеко от них". Это объяснение удивило его. "И так, откуда же вы?" спросил он.