Поэтому то четвертая книга и называется "Годъ Души". Здѣсь передъ міромъ раскрывается душа въ ея переживаніяхъ, радостяхъ и страданіяхъ и отдается тебѣ, читающему, и мнѣ, пишущему, и оба мы, и ты, и я, находимъ наши горести и наше блаженство въ этой внѣшне столь холодной, внѣшне столь чуждой душѣ. Эта книга тоже раздѣлена на три части. Первая состоитъ изъ трехъ маленькихъ лирическихъ романовъ. Первый изъ нихъ заканчивается осеннимъ мотивомъ, составляющимъ введеніе къ зимѣ, второй -- заканчивается зимой, такъ какъ весна еще только наступаетъ, третій -- охватываетъ жаркое лѣто, замирая передъ надвигающейся осенью. Излишне изслѣдовать и анализировать страданія и любовь въ этихъ трехъ отрывкахъ; пожалуй, слѣдовало бы остановиться на ритмѣ описываемыхъ въ нихъ переживаній и отмѣтить ихъ своеобразность, подчеркнутую параллелизмомъ. Но оставимъ безжизненные образы пережитой жизни, послѣдуемъ совѣту поэта:
Verharrt nicht vor den Zeichen in den Birken,
Geschwunden sei die Hand, die einst sie schnitt,
Nun fühlt wio andre Namen Wunder wirken,
Zu jungen frischen Stämmen lenkt den Schritt.
(Не останавливайтесь передъ знаками на березѣ, исчезла нѣкогда ихъ начертавшая рука, послушайте, какъ совершаютъ чудеса иныя имена, свои шаги направьте къ свѣжимъ, молодымъ стволамъ).
Вторая часть "Года Души" называется "Надписи и посвященія", и тоже настолько личнаго характера, настолько представляетъ собою частный случай, что мы не рѣшаемся на ней останавливаться. Поэтъ говоритъ о голосѣ долга, запрещающаго ему пѣть его искреннія и правдивыя пѣсни: онѣ -- послѣдніе остатки буйной и счастливой юности, вступившіе съ нимъ вмѣстѣ въ жизнь. Одиночество и греза смыкаются надъ нимъ: утро кончилось, съ неба уже льются прямые лучи полудня, -- пора проститься со старыми товарищами и отправляться въ новый путь, за новымъ счастьемъ. И грустно говоритъ онъ: "никогда уже ликованіе и похвала мальчиковъ не наполнитъ сердце мое такой гордостью". И хотя поэтъ знаетъ, что "родина всѣхъ насъ -- свѣтъ", онъ все же возвращается къ "своимъ чудеснымъ годамъ грусти". Раздаются "Печальные танцы" -- такъ озаглавлена третья часть этой книги, сбрасывающей покровъ съ души поэта. Тихія мелодіи робкой надежды, полныя печальнаго предчувствія, что всѣ цвѣты должны умереть отъ палящаго дыханія лѣта. Къ строгимъ звѣздамъ возносится ищущій взоръ. Смерть ведетъ жестокій и прекрасный бой съ любовью. Умретъ ли любовь? Отступитъ ли смерть? Бѣгство отъ одиночества къ одиночеству и страхъ передъ мыслью: умретъ, отступитъ только вмѣстѣ со мной! Порой наступаетъ часъ, приносящій утѣшеніе, и душа прислушивается къ робкому трепетанью надежды: когда придетъ избавитель? А тоска кричитъ: "...кто придетъ и поможетъ мнѣ вступить въ веселый май, когда золотистый лютикъ кротко киваетъ головкой на берегу ручья, и вода заростаетъ зеленымъ камышемъ?" Все тщетно: печалью дышетъ и весна, глухо звучитъ и звонкое пѣніе: тускнѣетъ слабо освѣщенная цѣль и надъ пилигримомъ сіяетъ лишь одна звѣзда -- но еще бодрствуетъ усталое чело, еще ищетъ взглядъ, ищетъ рука среди терній и камней, не тлѣетъ ли гдѣ нибудь искорка, не видно ли гдѣ нибудь послѣдняго, яркаго огонька... Слишкомъ поздно, и наступаетъ послѣдній величайшей скорби часъ, когда все, что раньше восхищало и цвѣло, соединяется -- у мертваго источника. Этимъ заканчивается книга, какъ послѣднимъ звучнымъ угасаніемъ нѣкогда бушевавшаго пламени. Навсегда ли оно угасло?
Пятая книга этого героическаго періода отвѣчаетъ на этотъ вопросъ. Она называется "Коверъ жизни и пѣсни о снѣ и смерти, съ прологомъ". Написана она въ 1897--1899 г.г. и посвящена художнику Мельхіору Лехтеру, другу Георге, и иллюстратору "Blätter für die Kunst". {Всѣ книги Георге появляются сначала въ ограниченномъ количествѣ экземпляровъ и прекрасно изданы, какъ въ художественномъ, такъ и въ чисто типографскомъ отношеніи; только послѣ того, какъ это изданіе окончательно разойдется, выходитъ второе, такъ называемое народное, изданіе, у Г. Бонди въ Берлинѣ, стоющее 3 марки въ обложкѣ и 4 1/2 въ переплетѣ.}
И эта книга, подобно всѣмъ предшествовавшимъ, раздѣлена на три части, лучше всего характеризуемыя предпосланными рисунками Лехтера. "Прологъ" показываетъ намъ парящаго надъ облаками вождя и ангела; слѣдующая картина, "Коверъ жизни" -- животворные цвѣты; заключительныя "Пѣсни Грезы и Смерти" -- звенятъ тоскующей мелодіей арфы, струны которой перебираетъ томящаяся послѣдней страстью рука. "Прологъ" -- величайшее произведеніе нашего нѣсколько сумрачнаго XIX вѣка: новая ars poetica, учебникъ эстетики; она заслуживаетъ глубокаго и детальнаго анализа. Но такой анализъ лишь отчасти является задачей настоящей статьи, основная цѣль которой -- освѣтить творчество поэта въ цѣломъ. "Годъ Души" закончился глухимъ тономъ замирающей мелодіи, угасаніемъ застывшей и одинокой души. Поэтъ разсказываетъ намъ, какъ онъ, полный муки, искалъ строфъ глубочайшаго горя, и какъ въ его удаленный отъ свѣта уголокъ вошелъ ангелъ со снопомъ лилій, мимозъ и свѣжихъ розъ прекрасной, живой и яркой жизни; на челѣ ангела не было короны, и голосъ его былъ похожъ на голосъ поэта. И передъ этимъ вѣстникомъ пламенной жизни поэтъ преклоняетъ колѣна и молитъ даровать ему великое, святое вдохновеніе, зажечь его душу очищающимъ и обновляющимъ огнемъ. Но ангелъ отвѣчаетъ, что милость его не можетъ быть пріобрѣтена по принужденію: и снова борется Іаковъ съ Богомъ, и побѣждаетъ Израиль. Отнынѣ и навсегда добрый духъ направляетъ пути поэта и "если еще часто на безрадостномъ берегу душа, забывшись, зарыдаетъ, то сейчасъ же слышитъ съ пристани голосъ, зовущій ее къ лучшимъ берегамъ".
Это значитъ: изъ бездны печали въ вольную, яркую жизнь. Отъ прежняго принужденія и прежняго стремленія къ свободѣ -- къ свободному выбору новаго призванія. Нѣтъ уже сказочныхъ путешествій съ ихъ приключеніями, соблазнами, вѣчно новыми, манящими диковниками -- ихъ смѣнило строгое искусство линій: спокойныя поля, суровые дубы, цвѣтущіе виноградники родной рѣки, въ зеленой рамкѣ береговъ катящей свои живительныя воды -- колыбель народа и сказки, прекрасный Рейнъ. Умолкли мучительные призывы, старый храмъ погибъ въ огнѣ, по уже налито новое вино въ пламенѣющій кубокъ, вино, несущее вѣчное опьянѣніе. И вотъ, начинается новый расчетъ съ временемъ: жизнь въ долинѣ, видимая съ высоты горы; громкіе вопли толпы съ ея жалкой жаждой вѣры въ полезность Провидѣнія; сосредоточенныя процессіи, шествующія съ крестомъ и поющія торжественные гимны, и маленькая горсточка гордыхъ людей, объединенныхъ лозунгомъ: