Элла Рентхейм. Знаю, знаю. Но оттого-то тебе и следовало бы сдерживаться самой. А ты это вряд ли делала.
Фру Боркман. Почем же я знала, что он давал мне тратить… не свои деньги? Сам-то он как сорил ими? В десять раз хуже моего!
Элла Рентхейм(сдержанно). Пожалуй, его положение обязывало. В значительной степени, во всяком случае.
Фру Боркман(презрительно). Как же, только и речи было что о «представительстве»! Вот он и представительствовал… вовсю! Разъезжал на четверке, точно король! Заставлял людей ухаживать за собой, кланяться, расшаркиваться, точно перед королем! (Смеется.) Его по всей стране иначе и не называли, как прямо по имени, точно короля: «Йун Габриэль», «Йун Габриэль»! Все отлично знали, что за сила такая Йун Габриэль!
Элла Рентхейм(твердо и горячо). Он и был тогда силой.
Фру Боркман. Да, с виду. Но он никогда ни единым словом не обмолвился мне о настоящем положении дел. Никогда и не заикнулся о том, откуда брались средства.
Элла Рентхейм. Да, да… И другие, верно, не подозревали этого.
Фру Боркман. Ну и пусть другие. Но мне-то он обязан был говорить правду. А он никогда не говорил!.. Все только лгал… лгал мне без конца…
Элла Рентхейм(перебивая). Едва ли, Гунхильд! Он, может быть, утаивал, но лгать — наверно не лгал.
Фру Боркман. Да, да, называй как хочешь. Выходит одно и то же… Но вот и рухнуло все. Все как есть. Все великолепие пошло прахом.