Фулдал. Ну, так самое подлое преступление, Йун Габриэль?..
Боркман(отчеканивая). Самое подлое — злоупотребление доверием друга.
Фулдал(с некоторым сомнением). Послушай, однако…
Боркман(запальчиво). Что ты хочешь сказать?.. Я уж вижу — что, по твоему лицу вижу. Но тут это ни при чем. Вкладчики получили бы все свое обратно в целости. Все как есть, до последней крохи!.. Нет, самое подлое преступление, на какое только способен человек, — это злоупотребление письмами друга… оглашение на весь мир того, что было доверено с глазу на глаз, как бы на ухо в пустой, темной, запертой наглухо комнате. Человек, способный прибегать к подобным средствам, насквозь пропитан и отравлен, зачумлен моралью сверхподлецов. И такой-то друг был у меня… Он и погубил меня.
Фулдал. Догадываюсь, на кого ты намекаешь.
Боркман. Не было уголка в моей душе, которого бы я не открыл ему. И вот, когда минута настала, он обратил против меня то оружие, которое я сам же дал ему в руки.
Фулдал. Я никогда не мог понять, почему он, в сущности… Конечно, разное говорили в ту пору…
Боркман. Что говорили? Скажи. Я ведь до сих пор ничего на знаю. Меня сейчас же… изолировали. Что говорили тогда, Вильхельм?
Фулдал. Говорили, что тебя прочили в министры.
Боркман. Мне предлагали, но я отказался.