Боркман. Я тоже. За те пять бесконечных лет в одиночной камере… и в другом месте… у меня было довольно досуга. А за эти восемь лет наверху, в зале, — еще больше. Я пересмотрел свое дело вновь… самолично. И не раз. Я сам был своим обвинителем, своим защитником и своим судьей. Более беспристрастным, чем кто-либо другой, осмелюсь сказать. Я ходил там взад и вперед по зале и рассматривал, переворачивал на все лады каждый свой поступок. Рассматривал со всех сторон так же беспощадно, так же безжалостно, как любой адвокат. И вот постоянный результат всех моих размышлений: если я и виноват, то лишь перед самим собою.
Фру Боркман. Даже не передо мною? И не перед сыном?
Боркман. Ты и он подразумеваетесь само собою, когда я говорю о себе.
Фру Боркман. А перед сотнями других? Перед теми, кого ты, говорят, разорил?
Боркман(разгорячась). В моих руках была власть! И потом… это непреодолимое внутреннее влечение! По всей стране были рассыпаны скованные миллионы, скрытые глубоко в недрах скал, и они взывали ко мне! Молили освободить их. Никто другой не слышал их. Я один!
Фру Боркман. Да, к позору имени Боркман.
Боркман. Посмотрел бы я, как поступили бы другие на моем месте, будь у них в руках та же власть!
Фру Боркман. Никто, никто, кроме тебя, не сделал бы этого.
Боркман. Может быть, и нет. Но тогда потому лишь, что у них не оказалось бы моих сил и способностей. А если б они и сделали, то совсем по иным побуждениям, чем я. Тогда и самое дело вышло бы иным. Одним словом, я оправдал самого себя.
Элла Рентхейм(мягко, умоляюще). Можешь ли ты говорить так уверенно, Боркман?