Освальд. Так я позволю себе сказать вам это. Я наталкивался на безнравственность, когда к нам наезжал кто-нибудь из наших почтенных земляков, образцовых мужей, отцов семейства, и оказывал нам, художникам, честь посетить нас в наших скромных кабачках. Вот тогда-то мы могли наслушаться! Эти господа рассказывали нам о таких местах и о таких вещах, какие нам и во сне не снились.
Пастор Мандерс. Как?! Вы станете утверждать, что почтенные люди, наши земляки…
Освальд. А вы разве никогда не слыхали от этих почтенных людей, побывавших в чужих краях, рассказов о все возрастающей безнравственности за границей?
Пастор Мандерс. Ну, конечно…
Фру Алвинг. И я тоже слышала.
Освальд. И можете спокойно поверить им на слово. Среди них попадаются настоящие знатоки. (Хватаясь за голову.) О! Так забрасывать грязью ту прекрасную, светлую, свободную жизнь!
Фру Алвинг. Не надо так волноваться, Освальд. Тебе вредно.
Освальд. Да, правда твоя. Не полезно… Все эта проклятая усталость, знаешь. Так я пойду пройдусь немножко до обеда. Извините, господин пастор. Вы уж не посетуйте на меня, — это так на меня нашло. (Уходит во вторую дверь направо.)
Фру Алвинг. Бедный мой мальчик!..
Пастор Мандерс. Да, уж можно сказать. Вот до чего дошел!