Доктор Стокман. Обойтись — да, но мы все-таки многим обязаны им.
Ховстад. Им и будет воздана должная честь. Но публицист-демократ, как я, не может упустить такого случая. Надо пошатнуть эту басню насчет непогрешимости заправил. Это суеверие надо искоренить, как всякое другое.
Доктор Стокман. Насчет этого я согласен с вами от всей души, господин Ховстад; если это суеверие, то долой его.
Ховстад. Мне не очень хотелось бы задевать фогта — он ваш брат. Но и вы, верно, того же мнения, что истина прежде всего.
Доктор Стокман. Само собой, само собой… (С жаром.) Но все же!.. Все же!..
Ховстад. Вы не перетолкуйте моих побуждений в дурную сторону. Я не своекорыстнее и не честолюбивее большинства людей.
Доктор Стокман. Но, дорогой мой… кому же это придет в голову?
Ховстад. Я из простого звания, как вы знаете, и имел-таки возможность узнать главные нужды наших низших слоев, а это важно, господин доктор, когда принимаешь участие в управлении общественными делами. Это развивает и способности, и знания, и чувство личного достоинства.
Доктор Стокман. Я это отлично понимаю…
Ховстад. Да, и вот мне кажется, что упустить удобный случай поднять и освободить народ, малых сих, униженных и угнетенных, — большой грех для журналиста. Я хорошо знаю, что в лагере сильных это назовут подстрекательством с моей стороны и тому подобными именами, но пусть их. Лишь бы совесть у меня была чиста…