— …Шагов… Я был одинок… И не понимал всей силы одиночества, которое отрезало мне путь к массе. Я работал для нее… для вас… Я хотел быть честным… Но я ошибся, думая, что моя сила во мне… Я искал причину… И нашел… В моих чертежах не было и нет человеческой теплоты, они холодны, как лед, хоть и точны; они бездушны, безжизненны, как скелет… Я искал выход. Хотел зарыться в гущу человеческих сердец и поднять их на какой-то подвиг. У меня созрели планы, в цеху… рево-люция!
Аноха настороженно слушал, вспоминая то утро, когда они с Тих Тихчем впервые затеяли раздельную формовку изделий.
Да… С этого-то вот и началось.
— Ну вот, Шагов… Чтоб эту революцию сделать, я искал опоры… Увидел, как бьешься ты над верстаком. Дальше ты знаешь все сам…
Тих Тихч взволнованно заходил по палате. Потом круто повернулся к Анохе.
— И мы потерпели поражение… Мы оказались одинокими. Против нас все… Вот я пришел к тебе, Шагов… Чтоб сказать о нашей ошибке… Не с того конца начали.
Перед Анохой всплыли озлобленные лица рабочих в тот момент, когда между ним и Степкой шло единоборство… И Анохе стало ясно, что его борьба осталась непонятной, изолированной и бесплодной — «не с того конца… да… да… не с того конца».
Аноха и не заметил, как Тих Тихч исчез из палаты — бесшумно и незаметно. В палате стояла больничная, безжизненная, гнетущая тишина.
12
Суд устроили прямо в литейной после гудка. Рабочие настороженно разглядывали стол, покрытый красным сукном, и человека в кремовой, такой необычной для цеха рубашке, с пестреньким галстучком. Часто поглядывая на рабочих, он раскладывал по столу бумаги медлительными движениями. Видимо, ему доставляла огромное удовольствие вся эта церемония.