Брызнул смех и покатился от бригады к бригаде, заполняя цех своим грохотом. Смеялся и Аноха тонким детским смехом. Хохотала и Дуня Масякина, упершись крепкими жилистыми руками в крутые свои бока.
Незаметно появился Тих Тихч и, ошарашенный небывалым весельем, притаился за колонной.
— Эй, брат, раз стал, так работай! Расхлебывай кашу! Не задерживай бригаду…
Чей-то знакомый, с хрипотцей, голос охладил Аноху. Суровая, несколько деланная интонация выдала говорившего:
— Рябов?!
— Он самый…
Перед Анохой стоял прежний Парфеныч…
— Да ведь ты ж?..
— Ну вот и отбываю принудительные… — договорил медленно Рябов, поймав мысль Анохи. — Ну-ну, пошевеливай, чай отдохнул за месяц? — и, схватив мешочек с угольной пылью, он задымил над опокой, вздымая черное облако, словно хотел спрятаться в нем от изумленных и радостных анохиных глаз.
…Тих Тихч пришел домой поздно ночью. Усталый, не раздеваясь, он лег на кушетку, но сон не приходил к нему. Перед ним проносились лица, части машин, мелькали колеса, трансмиссии, и в ушах стоял неумолкающий гул.