Мама ушла к себе. На нас господин Птачек не обращал никакого внимания. А мы, пристыжённые, молчаливые, побрели в детскую и, сидя там, стали слушать, как настраивали рояль.
Господин Птачек ударял то тут, то там по клавишам, слушал звук, что-то делал со струнами и ударял снова.
При этом он негромко разговаривал с каждой нотой в отдельности:
— До-до-до, так-так. А теперь фа. Я плохо слышу тебя, моё маленькое фа. Ре-ре-ре. Э, как ты фальшивишь! Ты опустилась, бедная нота. Мы тебя сейчас подтянем. А сейчас испытаем самое верхнее ля. Что за светлый голосок! Умница, умница. Теперь до-ре-ми-фа… туда и обратно, туда и обратно.
Господин Птачек беседовал с нотами до тех пор, пока они не зазвучали так, как он этого требовал.
На прощание он сыграл вальс, уложил свой ящичек и ушёл, учтиво попрощавшись с мамой и очень холодно — с нами.
— Завтра, Верочка, ты начнёшь брать уроки музыки, — сказала мама. — Сусанна Ипполитовна будет приходить к тебе два раза в неделю.
Рояль мне стал нравиться. Я думала о том, как прилежно я буду заниматься, как Сусанна Ипполитовна будет довольна мной. И главное — как доволен будет дядя Оскар при мысли, что у нас в семье появился ещё один музыкант.
Сусанна Ипполитовна была высокого роста и держалась очень прямо. Лицо у неё было без румянца и без улыбки. На тонком носу — пенсне с чёрным шнурочком, закинутым за ухо.
