И он знал, что Паттон уйдет вместе с ним. Между ними было соглашение на этот счет. Оба они считали, что под начальством Монтгомери не смогут служить, как следует своей стране и своим войскам. Брэдли не верил в Монтгомери ни как в генерала, ни как в человека. Он изменил бы своему долгу перед американской армией и американским народом, если бы притворился, что верит, или молчал, позволяя истолковать свое молчание в благоприятном для Монтгомери свете.

С трудом, обливаясь потом, — ибо он к таким вещам не привык, — Брэдли составлял заявление для печати, стараясь подыскать слова, которые точно передавали бы факты и в то же время не звучали бы, как полемика. 9 января он пригласил корреспондентов газет в Люксембург и лично передал им заявление[31] {31}.

В этом заявлении была одна фраза, вставленная в описание боя, точно нога в щель между порогом и дверью — той самой, которую англичане хотели захлопнуть у него перед носом. Это было простое утверждение, что Первая и Девятая армии находятся лишь под временным, а не постоянным командованием Монтгомери и вернутся под прежнее командование, как только будет восстановлен фактический контакт между Первой и Третьей армиями. Сделанное публично, такое заявление вынуждало и Монтгомери, и английскую печать назвать Брэдли лжецом, если бы они захотели по-прежнему утверждать, что Монтгомери поручено постоянное командование этими армиями, но назвать Брэдли лжецом было нельзя, так как временный характер этой меры черным по белому подтверждался в имевшихся у него приказах верховного главнокомандующего.

Заявление Брэдли деликатно обращало также внимание на тот неоспоримый факт, что Монтгомери не мог выиграть Арденнскую битву, так как он:

а) не принимал в ней никакого участия, пока не была установлена основная стратегия обороны, и

б) даже тогда командовал только северным сектором битвы, исход которой, как знали теперь уже все, был решен у Бастони.

Это произвело свое действие. Клика Монтгомери в Лондоне была выведена из равновесия, но вместо того чтобы отпрянуть назад, принялась размахивать кулаками. Газеты задыхались от ярости и всячески поносили Брэдли. Его обвиняли в том, что он "оскорбил Монтгомери.

Так как дело уже достаточно прояснилось, это превысило меру терпения, как Вашингтона, так и Парижа (где находилась ставка Эйзенхауэра), и даже в доме № 10 на Доуникг-стрит поняли, что игра проиграна. Когда интервью с Брэдли было опубликовано, Черчилль сам телефонировал Эйзенхауэру и просил передать Брэдли его извинения за поведение английской печати в вопросе об Арденнах. Говоря по секрету, сказал на этот раз Черчилль, вся шумиха была поднята небольшой группой друзей Монтгомери, которую он назвал "обузой для английского правительства".

По мнению штаба Брэдли, это был старый трюк — личное извинение за публичное оскорбление. Сам Брэдли верил в искренность извинений. Но каковы бы ни были намерения Черчилля, остается фактом, что только после того как Брэдли себя отстоял, было обеспечено возвращение Первой армии под американское командование. Это произошло, когда Первая и Третья армии встретились вблизи Уффализа.

Но беда, — а мы считали это настоящей бедой, — была поправлена лишь наполовину. Первая армия вернулась к Брэдли, но Девятая оставалась под командованием Монтгомери.