Либо в этом же, либо в другом послании к Маршаллу Эйзенхауэр коснулся еще одной темы, чем тоже удивил вашингтонское командование. Он заявил, что озабочен приговором истории и его беспокоит мысль, кому достанутся лавры за боевые победы союзников. Далее следовали неумеренные похвалы Омару Брэдли, которого он называл крупнейшим стратегом среди всех союзных командиров. В устах Эйзенхауэра это звучало непривычно и странно. До сих пор из его донесений можно было понять, что стратегические заслуги целиком принадлежат ему самому. Однажды он сказал даже, что кампания в Европе — коллективное дело, неразделимое на усилия отдельных людей, и что не следует делать попыток оценить долю участия в нем того или иного командующего.
Теперь же Эйзенхауэр, расхвалив Брэдли, перешел к Ходжесу. Он отметил, что захват Ремагенского моста стал возможен благодаря решительным действиям командующего Первой армией, но умолчал о том, что этот мост был захвачен вопреки его приказам.
В общем, создавалось впечатление, что, ругая Монтгомери и превознося Омара, Эйзенхауэр действительно заботился о приговоре истории и хотел, пока перо еще было у него в руке, кратко зафиксировать истинное положение вещей. Сомнений в победе уже не оставалось, и он, в качестве верховного главнокомандующего, на долю которого так или иначе падала львиная доля славы, мог позволить себе этот жест.
Учитывая все эти обстоятельства, надо признать, что действительно не совсем справедливо утверждение, будто Эйзенхауэр только потому разрешил Брэдли разрезать Германию пополам, а не двигаться к Берлину наперегонки с русскими, что не мог поступить иначе. План Брэдли давал ему возможность окончательно противопоставить свою волю англичанам, и он, запрашивая санкции Вашингтона, не задумываясь, назвал этот план своим, на что, впрочем, имел полное право, как верховный главнокомандующий. Вашингтон дал свою санкцию, и план этот стал известен в Пентагоне как план верховного главнокомандующего, что, думается мне, вполне устраивало Брэдли, ибо пиротехнические бури, последовавшие за сим, были уже вне сферы его деятельности.
Через двадцать четыре часа после того, как план Брэдли достиг Вашингтона и его прочли английские представители в Совете начальников генеральных штабов, англо-американские отношения точно бомбой взорвало. На этот раз поднялся такой шум, что в нем потонул даже пронзительный голос Монтгомери. Первым взревел августейший генеральный штаб в Лондоне. К черту Монтгомери, к черту и верховного главнокомандующего! Гневный рев несся через головы фронтовых командующих прямо в Вашингтон.
Англичане орали, что Брэдли не имеет права идти на восток к Эльбе, а должен вместе с Монтгомери пробиваться к Берлину. Британское верховное командование обвиняло Маршалла и его помощников в нарушении твердой договоренности о поддержке Монтгомери при взятии Берлина. Военное министерство и правительство США обвинялись в вероломстве.
Ответ, который незамедлительно последовал от американского Совета начальников генеральных штабов, по своему тону сильно напоминал знаменитое бастоньское "Катись ты…" генерала МакОлифа. Содержание его вкратце сводилось к тому, что никакой договоренности, ни устной, ни письменной, не было и не подразумевалось, и что никаких изменений в план Брэдли внесено не будет, поскольку этот план обеспечивает самую быструю, самую верную и самую решительную победу над германским государством.
Но в общем оба эти письма, при всей своей резкости, были чисто военными документами.
То, что последовало, уже не было ни военным, ни чистым. На арене появился Уинстон Черчилль. Он разразился личной каблограммой Рузвельту, в которой не упустил решительно ничего. Он вспоминал те дни, когда Англия одна боролась с немцами. Говорил, что весь мир в долгу у Англии. Вновь переживал Дюнкерк и битву за Лондон. Потом, переменив тон, обвинял Брэдли в том, что тот играет жизнью сотен тысяч англичан — потому, очевидно, что фельдмаршалу Монтгомери, которого еще задерживали остатки германских авиадесантных войск, было мало прикрытия с фланга, чтобы самостоятельно достичь Берлина.
Мистер Черчилль сказал, по-видимому, все, кроме правды, а правда состояла в следующем: военная обстановка не при чем, потому что с военной точки зрения Брэдли абсолютно прав, но на черта нам нужна быстрая победа над Германией, когда Британской империи важно, чтобы английские войска попали в Берлин раньше русских, а заодно захватили бы Гамбург и Бремен, иначе есть опасность, что их займут русские и попытаются удержать за столом конференции.