Именно в это время Брэдли принял самое важное из своих решений, может быть, свое единственное подлинно историческое решение. И раньше Брэдли выигрывал бои и даже целые кампании, но исходил он из стратегической задачи (разбить германскую армию), сформулированной другими и только переданной ему для исполнения. Когда же он, после Рура, решил идти не на Берлин, а на соединение с русскими в верхнем течении Эльбы, это решение было совершенно самостоятельным, и англичане, во всяком случае, считают, что оно имеет историческое значение и может навсегда оставить свой след на карте Европы.
Брэдли снова был полным хозяином положения он стоял во главе трех армий, пробивших оборону на Рейне и готовых развить свои успехи. Анализируя обстановку, Брэдли чувствовал, что захват полуразрушенного Берлина будет несерьезным военным выигрышем. (В то время не было известно, что Гитлер окажет там последнюю попытку сопротивления). Германское военное министерство давно эвакуировалось, оставив в Берлине только арьергардную группу. Основные же его отделы, включая драгоценные архивы, были переведены в Тюрингенский лес, а передовая группа уже достигла окрестностей Берхтесгадена, чтобы подготовиться к последнему отпору в горах. Бомбардировки почти сравняли Берлин с землей, и роль его в германской военной машине фактически сошла на нет. Имелись сведения, что в том же Тюрингенском лесу, где скрылось германское верховное командование, расположены тайные заводы Гитлера. Далее Брэдли считал, что, продвигаясь от Франкфуртского прохода на северо-восток к Берлину, он оттеснит германскую армию на юг, что, возможно, соответствовало бы желаниям нацистских главарей. На юге у германской армии были бы идеальные условия для последней попытки сопротивления.
С другой стороны, Брэдли знал, что, продвигаясь прямо на восток, он встретится с русскими на Эльбе, где-нибудь между Магдебургом и Галле, и тогда:
1) Германия будет разрезана пополам, как в свое время Грант разрезал Южные штаты, когда дал Шерману направление через Георгию, и;
2) поручив эту задачу Девятой и Первой армиям, Брэдли сохранил бы Третью армию для быстрого марша на юг через Австрию, с целью опять-таки встретиться с русскими в Линце, и таким образом, отрезать "чехословацкую крепость".
Позиция Брэдли была так прочна, что Эйзенхауэру ничего не оставалось, кроме как одобрить его план, сообщить о нем в Вашингтон и получить санкцию генерального штаба. Я сказал:
— Эйзенхауэру ничего не оставалось. Это, пожалуй, несправедливо.
Вероятнее всего, Эйзенхауэр не только соглашался с аргументацией Брэдли, но готов был поддержать его и из личной симпатии. Доводы англичан уже не находили у Эйзенхауэра прежнего сочувствия с тех пор, как они ополчились на него после Арденн Американцы в штабе верховного главнокомандующего теперь открыто критиковали Монтгомери, к тому же война явно шла к концу, и пышные парады в Нью-Йорке и Вашингтоне были ближе, чем полгода назад.
Новая позиция Эйзенхауэра отразилась в необычайной каблограмме, которую он (как мне говорили, по собственной инициативе) послал в это время Маршаллу. В Вашингтоне она вызвала всеобщее удивление своим неожиданно резким тоном. Это было обличение Монтгомери. Эйзенхауэр писал, что Монтгомери неоднократно и сознательно ослушивался его приказов, что он несколько раз давал ему полную возможность добиться победы, и Монтгомери всякий раз подводил его.
Писал он не об одном Монтгомери. Он изливал давно копившуюся в нем досаду на Черчилля, обвинял Черчилля в том, что тот через его голову вел дела с Монтгомери и вечно во все вмешивался, нарушая установленный порядок. Досталось и главному маршалу авиации Теддеру, — Эйзенхауэр писал, что не видит от своего заместителя никакой пользы, если не считать советов по вопросам авиации, и что ему был бы гораздо нужнее заместитель, действительно способный выполнять свою часть работы.