С единственной целью доказать, что англичане великая нация, которую можно сбить с ног, но никогда, никогда нельзя нокаутировать, британский генштаб и его генералы кое-как наскребли войска и боеприпасы для последнего наступления в Италии в самый канун победы над Германией. Именно «наскребли», ибо фельдмаршал Александер использовал поляков, французов, бразильцев, канадцев и, разумеется, американцев и англичан для продвижения в Апеннинах. В конце апреля 1945 года ему удалось форсировать реку По и подойти к Триесту на расстояние удара раньше, чем раздался свисток судьи. Триест — это порог Балкан.
Почему англичане так хлопотали о вторжении в Германию через Балканы, об этом я скажу позже. Здесь же достаточно сказать, что к концу 1943 года эта тяга англичан на Балканы была для нас всех очевидна. Балканы были тем магнитом, на который, как бы вы ни встряхивали компас, неизменно указывала стрелка британской стратегии.
С самого начала и до самого конца эта заинтересованность англичан в Балканах была силой, которая постоянно противодействовала американской военной стратегии на европейском театре войны. Эта заинтересованность так далеко завела Англию, что ее премьер-министр, агитируя за вторжение на Балканы, даже пустил в обращение лживую формулу собственной чеканки, назвав самые неприступные и легче всего обороняемые горные преграды на континенте "уязвимым подбрюшьем Европы".
Черчилль не всегда мог обуздать свои желания и частенько переступал границы истины: в начале войны, чтобы добиться помощи США, он обратился к колеблющейся Америке с пресловутой фразой: "Дайте нам оружие, и мы работу выполним". И Черчилль и все, посвященные отлично знали, что нет на свете такого оружия — за исключением разве еще не открытой тогда атомной бомбы, при помощи которого Англия могла бы одна выполнить работу. И не было никаких оснований требовать этого от Англии.
У Англии было явное желание обрушиться всей тяжестью объединенных англо-американских вооруженных сил на Балканы. С другой стороны, к концу 1943 года с полной ясностью обнаружилось ее решительное нежелание пересекать Ла-Манш.
В этом пункте, по крайней мере, за столом конференции, у нее находились единомышленники среди американцев. Вторжение через Ла-Манш, как таковое, имело могущественных противников на самых видных постах не только в Англии, но и в Америке.
Прежде всего — высшее командование американскими военно-воздушными силами. Генерал Арнольд возглавлявший американскую авиацию и одновременно состоявший членом Совета начальников генеральных штабов, все еще верил, что Германию можно принудить к капитуляции одними бомбардировками с воздуха если только ему удастся выговорить для нужд авиации достаточное количество людей и военных материалов и добиться приоритета над остальными родами оружия. И сам он, и его генералы, и офицеры для связи с прессой боролись против вторжения — тонко, но решительно — настаивая на необходимости всемерного укрепления военно-воздушных сил. Они всегда высказывались за оттяжки и отсрочки, чтобы выиграть время и, дождавшись новых самолетов и обучив новые кадры летчиков, обрушить их на Германию. Побуждало их к этому, по-видимому, искреннее преклонение перед своим родом оружия, а также личное честолюбие. Они вели военно-политическую игру, в уверенности, что если им удастся победить Германию одними воздушными атаками, авиация автоматически займет первое место среди остальных родов вооруженных сил.
Говоря по чести, никто и сейчас не мог бы решить, были ли они правы, то есть, продолжала ли бы Германия войну, если бы, скажем, пять тысяч тяжелых бомбардировщиков ежедневно обрушивались на нее? Даже когда началось вторжение, самые крупные авиасоединения насчитывали не более тысячи четырехмоторных машин. Требования военно-воздушных сил никогда полностью не удовлетворялись, однако уже за год до вторжения во Францию авиация по своей мощности была далеко впереди других американских военных сил в Англии, и ее командование продолжало настаивать на предоставлении ей преимуществ за счет других родов оружия, — в чем не было бы надобности, сумей она доказать свою правоту.
Американский военно-морской флот был еще менее расположен в пользу вторжения, чем американские военно-воздушные силы. Флот Соединенных Штатов — самый монолитный из родов вооруженных сил и лучше всех умеет отстаивать свои интересы. Он знает, чего хочет, и в любых спорах его представители выступают единым фронтом. Война на Тихом океане — это была их война. Вторжение в Европу означало войну на Атлантическом океане, в которой американский флот не был заинтересован. Война в Атлантике — это был раут, устроенный англичанами, на который американский флот не получил приглашения, и он участвовал в нем неохотно и с недоверием. Его войной была тихоокеанская война, и он не мог от чистого сердца одобрять мировые стратегические планы, требовавшие сначала разгрома Германии, и только после этого Японии.
Эта холодность американского флота в отношении европейского театра войны еще усугублялась личной и профессиональной антипатией, которую американский военно-морской флот питал к английскому флоту, ибо считал его косным, устарелым и сильно перехваленным.