Ездил Жижка всегда на белом коне; был он в ту пору уже в летах, среднего роста, крепкий, плечистый, с круглым, широким лицом и повязкой на левом глазу; его темная бородка была коротко подстрижена. В бой надевал он броню, в руки брал гетманскую булаву[42]. В обыденной жизни носил Жижка круглую, мехом отороченную шапку, из-под которой волосы его падали на темный плащ без рукавов, наброшенный поверх сукни. На ногах носил он грубые сапоги.

Когда Жижка ехал куда-нибудь, окруженный своими подгетманами, перед ним всегда шагал священник, неся на двурогом шесте деревянную чашу. Священник тот был в церковном облачении, как и все священники Жижки, служившие обедню в ризах; не нравилось ему, что священники из Табора совершают обряд в мирской одежде и грубых сапогах. Поэтому-то, говорят, назвал он их «сапожниками», а те прозвали его священников «тряпичниками».

Много городов и замков взял Жижка, но все богатства всегда отдавал братьям. Себе оставлял он только «паутину». Заняв город, он обычно посылал братьев за добычей, а про себя говорил, что будет только паутину обметать-в печных трубах окорока да копченое мясо снимать. Начисто обметал он всю эту «паутину», а огромные окорока, большие куски грудинки и солонины приказывал грузить на повозки и возить за собой, чтобы в час нужды иметь для себя и братьев запас пищи.

* * *

Неумолимо мстил брат Жижка за Гуса. Не одну церковь, не один монастырь и замок его противников сжег он и разорил без милосердия. Но сердце его знало жалость. Был тому пример в Праге, когда однажды подступил он со своими людьми к монастырю святой Анны, чтобы его уничтожить. Там пала перед ним на колени на пороге монастырских ворот монахиня и молила сжалиться над ней, над ее сестрами во Христе и над монастырем.

Пожалел их Жижка и не тронул монастырь святой Анны.

Хуже пришлось богатому Седлецкому монастырю, что у Кутна-Горы. Отдал его Жижка своим людям на разграбление, но приказал щадить великолепный монастырский храм, огромный по размерам и замечательный искусной своей архитектурой. Случилось, что один из воинов забрался под крышу храма и разжег там огонь. От того огня загорелся весь храм. Пришел Жижка в ярость, увидев клубы дыма и взметнувшееся пламя, и стал допытываться, кто совершил поджог, обещая много золота тому, кто признается. Тогда пришел поджигатель и похвастался своим делом. Разгневанный полководец приказал отдать ему золото, но отдать в расплавленном виде: жидкий металл влили виновнику в глотку.

Великие трудности испытал Жижка при осаде замка Влчинца, которым он хотел овладеть, когда шел к горе Осташу за Полицей, что над Медгуем, – туда, где силезцы так жестоко мучили и избивали полицких гуситов.

Замок Влчинец стоял среди лесов, на высоком отроге у слияния Медгуя и Ждярского ручья. Стены его были неприступны. Кроме того, охраняла замок какая-то волшебная сила, ибо ядра не оставляли на его стенах даже царапин.

Гуситы целились метко, пушки их неустанно гремели весь день, а нередко и ночь, так что леса вокруг гудели, как от раскатов грома, но все напрасно: ядра отскакивали от бастионов, стен и башен, словно горох. Пришлось прекратить огонь. Когда пушки замолкли, воины услышали звуки музыки, доносившиеся из замка; кто-то играл на скрипке. И тут все увидели, что это тот самый музыкант, который еще до обстрела играл, стоя у окна башни. Приказал Жижка лучшему стрелку пустить в скрипача стрелу. Стрелок натянул тетиву, спустил – скрипка разом умолкла, скрипач исчез. Тогда велел Жижка стрелять по замку разом из всех пушек; лишь только первые ядра ударили в стены, как посыпалась пыль, камни и вскоре открылась в стене широкая брешь. Еще не зашло солнце, а во взятом Влчинце уже раздавались победные крики «братьев».