Волки выходили к ватажным привалам, и за кострами горели волчьи глаза. Звери, которые никогда не видели человека, ляскали зубами и выли, но побоялись многолюдства.
День прибавлялся. <А что же Доброгино обещанье, где река?> - начинали ворчать ватажники.
Доброга шел впереди вместе с Одинцовыми ребятами, третий день не возвращался к обозу и ночевал у случайных нодей. Он искал.
Он говорил Одинцу - ступай туда, а сам брел, всматриваясь в деревья, будто спрашивая их - не ты ли? Вырвавшись из чащи на полянку, он озирался: <Не здесь ли ходили мои ноги?>
Со старостой шла собака, чуяла хозяйскую заботу и хотела помочь, но без толку. У Доброги была собака, но пришлось и ей оставить свои кости в Черном лесу. Эта - новая. Ей не объяснишь, что нынче охотнику нужны не зверь и не птица.
Доброга идет медленно, и собака подбирается, хотя и не понимает, на что нацелился человек.
Вот на стволе кора сбита двумя ударами топора, стесана заболонь, и смола залила древесину. Охотничий затес - зеркало, хорошо видное издали. Доброга узнал место и побрел по затескам былым охотничьим путиком.
Он проложил через знакомый березняк лыжню и выбрался на поляну. Он узнал пни от деревьев, которые рубил вместе с товарищами. Вот и его острожки. Стены срублены не по-избяному, а тыном, торчмя, и прикрыты толстой кровлей из корья. Добрались, стало быть...
Здесь было все так, как оставил Доброга. У острожков вместо дверей вкопаны жерди. Все цело. А кому трогать? Людей нет, зверь не сломает.
Староста изо всей мочи свистнул сквозь пальцы. Вскоре в лесу замелькали люди. Первым прибежал Одинец.