Доброга отошел на берег и повесил голову. Не бывало у него таких товарищей, какие погибли в Черном лесу.
Кто прожил двадцать лет, тот прав, ожидая от жизни нового и лучшего. Но кто прошел сороковой год, знает другое. У Доброги не будет больше таких товарищей.
Он смотрел на другой берег реки.
В излучине стоял мертвый, сухой лес. Одни лесины упали, другие, потеряв хвою, ждали, пока и их не столкнет ветер. От мертвого места веяло тоской. Старый лес догниет. Но земля, которая знала его молодым, не останется пустой. На вскормленной почве возьмется и усилится новая поросль, будет жить свой срок...
Доброга не слышал, как к нему подошел Одинец. Одинец, для которого сердце девушки было запечатанной тайной, который не мог эту тайну ни раскрыть, ни прочесть, разбирался в душе Доброги лучше, чем в самом себе.
- Что же ты, староста, повесил голову? К чему ты тоскуешь о былом? говорил он Доброге. - Тех ты не воротишь. Что же, разве у тебя нет товарищей?
Ватажный староста оглянулся и посмотрел в глаза Одинцу. А тот продолжал свое:
- Есть у тебя товарищи. Чем тебе плохи Сувор, иль Радок, иль Отеня с Кариславом? И другие найдутся, сколько захочешь. Ты скажи - и за тебя каждый постоит. Ты захочешь - пойдет за тобой любой из нашей ватаги и свою кровь смешает с твоей...
<Нет, Одинец не парень, а мужчина>, - думал Доброга. Староста постиг в один миг силу и гордость души Одинца и не знал, мог бы ли он сам так поступить. Они были равны, и между ними никто не стоял. Доброга мог бы не задавать Одинцу такого вопроса и все же спросил:
- А ты хочешь быть моим братом?